Геракл
Шрифт:
Алкмена, прекрасная дочь царя Электриона, была счастлива лишь в детстве да ранней юности, когда роскошь и богатства отца давали юной царице все мыслимые удовольствия. Утро жизни улыбалось Алкмене.
Микены процветали. Жители города обитали в обилии и довольстве. Светлым воздушным дворцом возносилось над городом жилище великого царя Электриона.
Еще маленькой, на руках у няньки, Алкмена радостно смеялась, тыча пухлыми пальчиками в бродящие в долинах несметные стада ее отца.
Красивый дворец, украшенный колоннами и статуя- ми, резвые и веселые братья, затевавшие по утрам невообразимую возню, солнечный день, мазнувший
Но больше всего Алкмена любила внезапные рассветы, когда дворец безмятежно спал, а девушка, откинув полог постели, сбегала по холодным ступеням, подсмеиваясь над храпящей старушкой-няней. Та с годами стала слеповата и глуховата, но с тем большей ревностностью оберегала покой своей любимицы.
Девушка спускалась к водопою, куда по утрам стекались стада из окрестных долин. Ей было забавно смотреть, как коровы долго и медленно втягивают в себя воду мягкими губами. Телята, взбрыкивая и толкаясь, затевают битвы понарошку. И как поводят лиловым оком огромные быки, словно вырезанные из черного дерева.
Любила Алкмена и песни пастуха Навсикла. Тот был черноглаз, черноволос, черная курчавая борода скрывала черты лица. Алкмене нравилось придумывать о пастухе разные глупости.
Нянюшка рассказывала, что там, где зеленые кроны застят небо, а колючие кустарники преграждают путнику тропу, в лесах живет дикое и непокорное племя кентавров. Любо-дорого глядеть, как врывается бешеным потоком дикий табун полулюдей-полуконей, скачет по горным кручам веселый и грозный кентавр, опережая сородичей.
В ужасе забиваются под кровли мирные жители, но нет пощады от неистовства табуна. И впереди всех скачет, поднимая пыльную мглу, чернобородый и черноглазый кентавр Навсикл. Додумать, каким образом жестокий и беспощадный кентавр обернулся в пастуха, Алкмена не успела.
– Опять задумалась, царица?
– Навсикл ласково потрепал кудри девушки и протянул ей незатейливую необожженную глиняную чашу, до краев пенящуюся теплым молоком.
Девушка с удовольствием отпробовала сладковатую жидкость, виновато кося глазом на пастуха. Ей и в самом деле пора бросить фантазировать небывалое, не то боги прогневаются и пошлют ей в женихи кривоногого и горбатого карлика. Алкмена на секунду представила себя рядом с уродцем. Сморщив нос, хихикнула. С каждым мгновением уродец становился все меньше, клюя носом землю, а она росла, вытягивалась, почти касаясь головой облаков.
Царица, стада уходят,- осторожно напомнил Навсикл.
Алкмена напоследок окинула взглядом речушку во всем блеске серебристых солнечных отражений. Омытые росой деревья клонили ветви к журчащей прохладе. Сладкий запах диких роз смешивался с жужжанием насекомых, деловито снующих у раскрытых бутонов.
Девушка, уколов палец, сорвала один из цветков. Ярко пунцовая роза еще жарче засияла в блестящих локонах Алкмены.
Пора было возвращаться, пока нянька не проснулась и не заметила пропажи юной царицы.
Не буря ли идет?
– вдруг встревожилась девушка, вглядываясь в дальнюю песчаную мглу на горизонте.
Навсикл из-под ладони присмотрелся.
Нет, царица, пожалуй, это не буря,- и заторопил Алкмену: - Будет тебе, о великая, ступай во дворец!
Но слишком странным и дивным показался ей голос пастуха. Алкмена заупрямилась:
Я - дочь великого
– гневно крикнула царица, но тут же сквозь маску властительницы проглянула любопытная молоденькая девушка: - А все же, Навсикл, чего ты так испугался?
Между тем пыльное облако приближалось, и уже был различим дерзкий топот несущихся лошадей.
Телебои!
– ответствовал пастух, вложив в слово всю ненависть и страх, которые испытывали пастушечьи племена при напоминании о конных варварах.
В фантазиях Алкмены была та доля правды, что в юности Навсикл и впрямь был вольнолюбив и свободен. Но не густые леса, а выженные солнцем равнины и долины с густыми зарослями трав были его обителью. Он родился и вырос среди кочевого племени скотоводов, и, верно, так и прожил бы свою жизнь, перегоняя с места на место тучных коров с лоснящимися от жира боками и тревожась лишь о новорожденных телках. Но судьба рассудила иначе.
Однажды Навсикл, всю ночь проплутавший в поисках отбившейся от стада коровы, так далеко отошел от стоянки своего племени, что лишь к утру по солнцу смог определить обратный путь. Проклиная глупую корову, которая, наверняка, давно вернулась сама, Навсикл подкрепился козьим сыром, запив скудное угощение водой, и двинул назад.
О боги! что открылось его взору, когда Навсикл приблизился к еще вечером живому и говорливому месту стоянки. Теперь лишь пепел, да мертвые тела соплеменников. С трудом Навсикл верил своим глазам, мечась среди разрушенного лагеря скотоводов, пока слабый стон из-под перевернутой повозки не привлек его внимания. Навсикл попытался приподнять плечом тяжелую повозку Кнемон, чуть дышавший и залитый кровью, с трудом поднял свинцовые веки.
Кто?!-гнев полнил сердце пастуха-скотовода.
Навсикл...- узнал раненый. Собрал остатки сил и выдохнул - Телебои.
Уста онемели. Тонкая струйка крови скатилась по подбородку умирающего, смешиваясь с кровью колотых ран на груди.
Навсикл опустил голову друга. Кнемон был мертв. Но жива была месть. Навсикл из подростка стал мужем. А рука нащупывала посох поувесистей. У юноши было одно желание: догнать разбойников, добраться до горла хоть одного из них и душить, душить до тех пор, пока из мерзкого горла не хлынет желчно зеленая мерзость, скопившаяся у убийцы внутри. Навсикл не верил, что у телебоев в жилах течет кровь, такая же, как у прочих людей. Скорее порождением Тартара были злые демоны ночи, подкрадывавшиеся, к малочисленным племенам пастухов и скотоводов и, не оставляя в живых ни детей, ни немощных, исчезали во тьме.
Ходили слухи, что жестокому племени разорителей покровительствует сам царь Птерелай, иначе откуда у бродяг такие сытые и быстрые кони, и копья, поражающие любую цель на лету. Навсикл был полон гнева ни отсутствие у него соратников, ни даже отсутствие меча не могли остановить его стремительный бег вслед медлительно двигавшемуся стаду.
Животные плохо ориентируются ночью - Навсикл надеялся настичь телебоев до того, как стадо исчезнет в многочисленных и неведомых убежищах бандитов.
Протоптанная в росистой траве полоса верно указывала направление. Навсикл даже узнал след своей любимицы, рыжей коровы с обломанным рогом. Животное чуть прихрамывало на левую переднюю ногу - выемка следа была не такой глубокой, как остальные. Видно, рыжуха устала: ее следы тянулись далеко позади.