Георгий Скорина
Шрифт:
– Где ты раздобыл эту святую пищу? – спросил Вацлав, отламывая большой кусок колбасы.
– Проходя по торговым рядам, – важно объяснил Кривуш, – я встретил моего старого знакомца, дядюшку Отто. Этот немец владеет лавкой, которая снится по ночам всем краковским красавицам, как Вацлаву колбаса и лепешки. Я обратился к нему с приветствием по-латыни, чем, несомненно, польстил ему. «О, герр бурш, – сказал этот индюк, набитый фаршем из червонцев. – Ви ест великий снаток латайниш. Напишит мне айн документ…» И он попросил меня составить по-латыни жалобу в магистрат
– И ты написал? – спросил Вашек.
– Разумеется. Мне не пришлось ломать голову. Под рукой у меня был трактат блаженного Августина, и я добросовестно переписал оттуда две страницы.
– Что же немец?
– Он был тронут до слез. Он вызвал свою супругу, фрау Амалию, которая давно уже неравнодушна ко мне, как, впрочем, все особы ее пола и возраста…
– А каков ее возраст? – поинтересовался Георгий.
– Я думаю, что она прожила в этом бренном мире немногим более половины столетия. Фрау Амалия угостила меня отличным обедом и снабдила на дорогу тем, что вы сумели так быстро уничтожить.
– Мне кажется, Николай, – решил похвастать Георгий, – что сегодня я заслужил еще лучшее угощение. Пан Глоговский удостоил меня похвалы…
– О, Франек! – воскликнул Вацлав. – Расскажи.
Георгий рассказал друзьям о событиях сегодняшнего утра.
– Какой ты смелый, Франек! – восторгался Вацлав. – Я никогда не решился бы.
– Прекрасно, сын мой, – одобрил Кривуш. – Движение материи – это как раз то, о чем я все время думал, унося колбасу из-под носа лавочника…
– Погодите, – остановил их Георгий. – Это еще не все. После лекции я говорил с Рейхенбергом.
– Не понимаю, что тебе нужно от этого спесивого немца, – сказал Кривуш.
– На этот раз нужно не мне, а ему, – возразил Георгий. – Ведь он помог мне поступить в университет, и я не могу быть неблагодарным. Только не знаю еще, зачем он это сделал…
– Может быть, затем, – объяснил Кривуш, – чтобы покрасоваться милосердием и сделать тебя своим покорным лакеем.
– Нет… я не думаю, – заметил Георгий. – Впрочем, бог с ним. Есть новости более интересные. Пан Глоговский пригласил меня к себе на беседу.
– Святая дева! – вскрикнул Вашек. – Как я рад за тебя, Франек.
– Если бы ты сразу сказал об этом, – почти обиженно заметил Кривуш, – мне не пришлось бы так долго держать за пазухой это доброе вино.
И, вынув бутылку, Николай Кривуш провозгласил тост за будущего ученого Франциска Люце де Полоцко.
Еще только смеркалось, когда Георгий вышел из бурсы, направляясь к Глоговскому. Ему нужно было пройти весь город до самой окраины. В то время на некоторых улицах Кракова появилось уже много новых зданий, выстроенных немецкими и итальянскими зодчими и отличавшихся той гармоничной простотой, которая была присуща эпохе Возрождения. Но здесь, на окраине, еще царила средневековая готика. Мрачные дома с выступавшими верхними этажами, сложенные из кирпича и дерева, стеснили и без того узкую улицу.
Георгий не без труда нашел жилище профессора.
Войдя в ворота, он увидел стрельчатую арку, за ней широкую лестницу с пологими кирпичными ступенями. Георгий поднялся в просторный вестибюль, скупо освещенный масляной плошкой. Из-за двери доносились визгливые не то женские, не то детские голоса. Георгий постучал. В двери показался седой слуга и на вопрос Георгия, как пройти к пану Глоговскому, молча показал вверх на крутую деревянную лестницу.
Георгий поднялся еще выше и наконец вошел в светлую комнату, где вдоль стен на полках стояло множество книг. В простенках между полками висели карты земли и небесной сферы.
В глубине комнаты, за огромным столом, уставленным медными и стеклянными сосудами, Георгий увидел Глоговского, беседовавшего с незнакомым ему человеком.
Глоговский был в домашнем темном халате, напоминавшем монашескую сутану. Его седеющие волосы свободно падали на плечи. Собеседник, мужчина лет тридцати, в суконном кафтане чужеземного покроя и квадратном черном берете, по-видимому, был иностранец.
Георгий остановился в смущении. Глоговский увидел его.
– А, ты пришел! Прекрасно. Подойди же, Францишек.
Георгий подошел к столу.
– Вот, – обратился Глоговский к своему собеседнику, – юноша, достойный вашего внимания, коллега. Он прибыл к нам из далеких русских земель… Среди учеников моих не знаю более ревностного, чем он.
Гость внимательно поглядел на Георгия глубокими карими глазами. Юноша, смущенный похвалой Глоговского, опустил голову.
– Сегодня, – продолжал Глоговский, – он задал мне вопрос, какого я доселе не слыхал из уст схолара.
Он с удивительной точностью, слово в слово, повторил их утреннюю беседу. Гость молчал, продолжая пристально рассматривать Георгия.
– Мысль твоя разумна, – сказал он наконец (Георгия удивило его правильное польское произношение). – Изучая творения Аристотеля, не следует всецело полагаться на них. Ибо и сей греческий философ обо многих вещах судил неправильно, не обладая еще достаточным знанием их природы…
Георгий вдруг вспыхнул.
– Пусть простит меня уважаемый пан, не могу того допустить. Аристотеля я почитаю величайшим и ученейшим из мудрецов…
– Чтобы утверждать это, нужно самому много знать, – сказал незнакомец спокойным, немного глуховатым голосом.
– Знания мои ничтожны, – признался Георгий, сразу остыв, – но…
– Хорошо, что ты в этом признаешься. Величие древнего мыслителя не оспариваю. Но с тех пор люди открыли многие тайны природы, дотоле непонятные. Ведь ты сам говорил, что мысль не остается неподвижной…
– Так, – сказал Георгий тихо.
– Разве не учил Аристотель, что Земля является центром Вселенной и пребывает в неподвижности, а вокруг нее вращаются различные концентрические сферы: Солнце, Луна, пять планет… А между тем внимательные наблюдения и вычисления могут дать другое представление о мире.