Георгий Скорина
Шрифт:
– Что за птица? – услышал Георгий грубый и насмешливый голос.
– Не то дьяк, не то монах. Ты чей? Епископский?
Георгий не успел ответить, как подошедший здоровенный хлопец схватил его за ворот.
– А, все черти одной шерсти… На ворота его!
– Стой! Стой! – закричал подъехавший Сымон. – Отпустите хлопца, душегубы, свой это.
Мужики, схватившие Георгия, отступили и почтительно поклонились Сымону. Сымон тоже снял шапку и, весело посматривая по сторонам, приветствовал:
– Здорово живете, люди добрые!
– Здоров будь и
Сымон, стоя во весь рост на своей телеге, всматривался в суматоху пожара и быстро спрашивал:
– Где остальные? Тут?
– Нет, – ответил старший из мужиков, – хлопцы наши в лес поскакали на бискупских конях ангелов вылавливать.
– Ой, батька Сымон, – засмеялся другой, – ну и потеха была! Бискупские стражники, что цыплята от ястреба, – кто куда.
– Плохо, детки… – нахмурился Сымон. – Нужно было никого не выпускать. Я двух уже на дороге спугнул… На конях и с оружием.
– На конях? – переспросил старший. – Тут таких не могло быть. Мы коней сразу забрали… То, верно, не здешние.
– А не здешние, и того хуже, – сердито сказал Сымон. – Стало быть, гости вовремя, к свадьбе…
Он спрыгнул с телеги и, сделав знак хлопцам, отошел в сторону. Те покорно пошли за ним.
Пока они тихо беседовали, Георгий успел прийти в себя и осмотреться. На воротах раскачивался человек, повешенный за ноги. Судя по одежде, он принадлежал к епископской челяди. Его длинные руки касались земли, словно он пытался поднять что-то и не мог… На почерневшем лице страшно белели выкатившиеся глаза. Георгий отвернулся. Поймав повод коня, он медленно прошел стороной двора. Конь храпел, косясь на окровавленные туши разрубленных огромных собак-волкодавов.
Над усадьбой поднимались языки пламени и тучи дыма. В дыму и искрах с громким карканьем кружилась стая ворон. Двор был заполнен мечущейся толпой крестьян. Никто не пытался остановить огонь, уже перебросившийся с главного здания на окружавшие двор службы. С грохотом и треском вылетали двери, рамы окон. На земле валялись битое цветное стекло, домашняя утварь, разорванные и обгорелые картины в дорогих рамах, ковры, посуда. Над двором стояла копотная, гнетущая духота, тревожный шум.
Вдруг Георгий увидел, как из-за пылающего дома выскочил босой монах. Путаясь в длинной сутане, он бежал, перепрыгивая через горящие балки и разбросанную по двору ломаную мебель. За монахом с руганью гнались двое крестьян. Монах устремился к воротам, где в ту минуту не было никого. Он, видимо, надеялся скрыться в лесу. Возможно, что это ему удалось бы, но, споткнувшись, монах растянулся в двух шагах от Георгия.
Беглец был таким жалким и с такой мольбой глядел на юношу, что тот, не раздумывая, набросил на него валявшееся рядом шелковое покрывало и, шагнув вперед, заслонил его собой. Вряд ли это спасло бы монаха от ярости преследователей. Но тут раздался резкий, знакомый Георгию свист.
Все,
На опрокинутой телеге, возвышаясь над толпой, стоял Сымон. Освещенный пожаром, он казался невероятно высоким и сильным. Даже короткая свитка выглядела теперь нарядной. Только хитрая усмешка да простовато-иронический голос напомнили Георгию знакомого «собирателя дикого меда».
– Добро пируете, браты! – крикнул Сымон, оглядывая двор. – Небось и гостей не ждете…
– Чего ждать? У нас кто смел, тот и поспел! – ответили ему веселые голоса.
Сымону протянули ковш с медом.
– Гуляй, батька! Сами теперь паны… Праздник!
Сымон ковша не принял.
– За гульбой, смотри, головы покладете… – молвил он сурово. – Уходить надо отсюда. Придет войско, косой не отобьешься!
– Боюсь я их, як волк ягнят! – крикнул веселый хлопец. – Мне теперь сам черт не брат!
– Черт душу вынет, а пан шкуру снимет! – ответил Сымон. – Я дело кажу! Думал, в поход собрались, а тут погуляли – и до хаты! Так, что ли, браты? А придут гости – по одному, как тетерок, подавят!
Люди молчали, чувствуя справедливость слов Сымона.
– Наше дело – святая месть, – продолжал Сымон, – злодеям панам, воеводам да бискупам! За долю нашу мужицкую, за веру православную воевать!
– Разве худо мы воевали? – обиженно крикнул хлопец, в котором Георгий узнал того, что тащил его к воротам. – Посмотри кругом, батька!
Сымон посмотрел кругом, улыбнулся и, ничего не ответив хлопцу, продолжал речь.
– Был я в Миколаевцах, в Поповке, – спокойно и негромко рассказывал атаман, – там тоже люди топоры вострят. К нам пристать согласны. В самый град Полоцк ездил. С купцами речь вел. Может, сабель, пик дадут. Зельем для пищалей разживемся… Народ соберем. Пройдем по всей нашей земле войной. Пробьемся к соседям нашим, к князю московскому! Одна у нас вера, и язык наш на Москве без толмачей понимают.
Толпа зашумела.
– От родной хаты да невесть куда! Лучше тут помрем, в лес уйдем!
– Верно батька кажет! Собирай народ!
– В лес, в лес! В лесу нам каждое дерево в помощь! Там жолнеры не достанут!
– Добро! – крикнул Сымон. – Силой никого не неволю. Кто согласен, становись на мою сторону. Остальные – всяк себе сам хозяин. Одно скажу, по домам разойдетесь, язык за зубами держать!
Вокруг Сымона росло тесное кольцо мужиков.
– Веди нас, батька!
Сымон стоял, грозно сжав кулаки.
– Придет войско бискупа или короля, пытать начнут. Кто своего соседа или односельчанина выдаст, пусть на себя пеняет! Под землей найдем!
– Тут он, ворон плешивый! – вдруг радостно закричал маленький пожилой крестьянин в заячьей шапке, сдернув шелковое покрывало и подымая за шиворот босого монаха.
Монах пытался вырваться из рук старичка.
– Я служитель божий. Меня не можно ловить! То есть грех.
– Грехов на мне много, – успокаивал его старичок, подводя к Сымону, – так что не смущайся, и этот не тяжеле других…