Генму
Шрифт:
И вот, на четырнадцатом году жизни Найт осознал, что впервые влюбился.
Глава 12
Найт был так увлечён просмотром новой диковины — старинных записей музыки и танцев доядерной эпохи, что даже вздрогнул, когда в прихожей господина Миккейна раздалась мелодичная трель звонка.
— Мона, кто там? — историк высунулся из комнаты.
— Это к тебе, дорогой, — Мона почему-то была бледна и несколько растеряна.
Найт заволновался, но учитель похлопал его по плечу, успокаивая, и вышел из комнаты.
В холле, чуждый всему окружению,
— Добрый вечер, господин генерал, — спокойно и вежливо поприветствовал гостя хозяин дома. — Проходите, не откажитесь от чая.
— Добрый вечер, господин учитель. Благодарю, но я по одному очень неоднозначному вопросу. Нас не должны слышать.
— В таком случае пройдёмте ко мне в кабинет.
Через минуту они оба сидели на диване в небольшом помещении, заставленном деревянными книжными шкафами, на столе дымились две чашки чая, к которым никто не притронулся.
— Я начну с сути и постараюсь говорить кратко, — произнёс генерал. — Вы, вне всякого сомнения, выдающийся преподаватель, один из лучших в Империи. Но в последнее время о вашем недопустимом поведении столько кривотолков, что они дошли даже до меня.
Господин Миккейн снял очки, медленно протёр их фланелевым платочком и, надевая обратно, проговорил:
— Я не вполне понимаю вас… В последнее время я не нарушал никаких правил и даже лекции стал вести наиболее приближенно к программе. Так сказать, убрал «отсебятину», как изволила выразиться дирекция Академии.
— Это не связано с вашей профессиональной деятельностью, — мотнул головой киборг и, зачем-то оглянувшись на плотно запертую дверь, проговорил тише:
— Это касается вопросов морали.
По лицу историка не сложно было догадаться, что он до сих пор ничего не понял.
Вздохнув, генерал заявил напрямик:
— Ваши… эммм… отношения с неким Найтом, курсантом младшей ступени Боевого отделения. Мальчику ведь нет даже пятнадцати!
— И что? Вы считаете, что четырнадцатилетний подросток не в состоянии усвоить некоторые дополнительные сведения об истории страны и мира? — и тут вдруг до господина Миккейна дошло. Он рассмеялся. — Ах, простите, кажется, понимаю, какие такие отношения вы имеете в виду. Боже мой, это же надо было додуматься!
Пока господин Миккейн смеялся, потирая переносицу, киборг молчаливо ждал.
— Я могу заверить вас, господин генерал, — отсмеявшись, сказал историк серьёзным тоном, — что с Найтом меня связывают только отношения «учитель-ученик», но никак не что-то порочащее честь Академии. Могу даже согласиться на процедуру нейросканирования, если это вас убедит лучше.
Генерал помолчал.
— Поймите, господин Миккейн, дыма без огня не бывает. Мальчик фактически живёт у вас. Вы выказываете ему особое расположение. Многие видели…
— Что видели? Что я кладу руку ему на плечо или глажу по голове? Боже, ведь это же просто обычные отеческие жесты! — воскликнул историк. — Найт напоминает мне меня в юности. Мой родной сын ещё слишком мал и находится сейчас далеко от дома, в интернате столицы. Я его практически не вижу — причём это не моё решение, а правила учебного
— Я тоже изучал историю в Академии, — глухо отозвался генерал. — Вы привели не вполне удачный пример. Вспомните, что ещё связывало учителей и учеников в античные времена…
— Да, пожалуй, и правда неудачный пример, — нервно усмехнулся историк.
— То, что Найт демонстрирует более высокие интеллектуальные способности, чем требуется на его курсе и отделении, ещё не говорит о том, что он растрачивает жизнь впустую. Киборг тоже может уметь не только разносить противников в клочья, но и думать, — с достоинством продолжил генерал. — Этот мальчик вырастет киборгом. У него нет иной дороги.
— Жаль. Действительно жаль, — вздохнул господин Миккейн.
— И я всё-таки рискну напомнить вам о приличиях. Не сочтите оскорблением. Я могу вам поверить, как взрослый разумный человек взрослому разумному человеку. Но общественность… И… и другие дети… Понимаете… мне осталось недолго. Через два года, если вдруг не погибну при каких-нибудь обстоятельствах, за мной придут Стиратели. И я больше не смогу следить за судьбой Найта. Я не хочу оставлять его совсем одного, беззащитного перед толпой злобных малолеток, которые будут тыкать в него пальцами и жестоко дразнить. Хватило и того случая, о котором Академия до сих пор судачит на все лады… На счастье этого Грайда, я был в отъезде. Иначе я не знаю, что бы я сделал! Вы же можете вызвать новую волну враждебности. Поймите, всё выглядит именно так, будто вы совратили мальчика.
Господин Миккейн выслушал всё спокойно и внимательно. Помотал головой.
— Я его пальцем не тронул.
— Верю. Но прошу вас перестать так открыто демонстрировать ему своё расположение. Пусть мальчик вернётся обратно в общежитие, пусть будет как все.
— Он никогда не будет как все.
— Пусть хотя бы попытается.
— У него не получится.
— Вы хотите сломать ему жизнь? — резко спросил господин Шибта.
— Жизнь ему сломал его высокопоставленный отец, упрятавший сына в Академию, с глаз долой, от себя подальше, чтобы не дискредитировать себя… «уродцем»! — вдруг вспылил историк. — И с его стороны очень недостойно запрещать сыну носить свою фамилию!
— Найт не должен называть фамилии отца, — напряжённо проговорил киборг.
— Что же это за фамилия такая? Уж не И…
Генерал метнулся вперёд, прижав широкую пятерню ко рту господина Миккейна. Тот замер, вытаращившись на так молниеносно оказавшегося рядом киборга.
— Простите… — убрал руку тот.
— Эта ваша паранойя, — покачал головой историк. — Уверяю вас, в моём кабинете нет жучков и камер наблюдения. Вам надо научиться дышать чуть свободнее.
— Мы все давно забыли, что такое свобода, — генерал отступил на шаг. — Прощайте, господин Миккейн. И прошу прощения за те мои слова, что могли ненароком оскорбить вас.