Гений
Шрифт:
Притянуто за уши. Согласен. Но мне так хотелось верить в его невиновность.
Пора признаться еще кое в чем. Конечно, мне хотелось защитить Виктора, но все же дело было скорее во мне, чем в нем. Я сочувствовал ему, это да. И хотел сохранить его доброе имя. Но больше всего мне хотелось избавиться от нарастающего ощущения реальности Крейка. Поначалу он был для меня просто именем, и я мог стать сотворцом, заставить людей видеть его произведения по-своему. По мере того как образ Виктора обрастал деталями, по мере того как он превращался в реального человека, места для меня оставалось все меньше. Да и не очень-то
К тому же я боялся, что вся история повлияет на продажи. Кто станет покупать картины серийного убийцы?
Оказалось, купят многие. Телефон раскалился от звонков. Знакомые коллекционеры. Коллекционеры, о которых я слышал, но никогда не встречал. Целая толпа незнакомых мерзостных типов. Все приезжали или оставляли для меня сообщения. Все хотели поговорить о Викторе Крейке. Поначалу я радовался такому всплеску интереса, но вскоре понял, что картины их интересуют мало. Их привлекает гнусная история. Похоже, для агента строчка в резюме «Представлял интересы художника-социопата и убийцы» значила больше, чем диплом искусствоведа Нью-Йоркской школы живописи.
Один клиент спросил меня, правда ли, что Крейк их насиловал. У этого клиента, видите ли, внезапно нашлось на стене в столовой место еще для одной картины.
Я понял, что дело совсем швах, когда мне начали звонить из Голливуда. Известный режиссер короткометражных фильмов попросил одолжить ему панно для создания фона видеоклипа.
Я позвонил Мэрилин.
– Да расслабься ты, – ответила она. – Это я так развлекаюсь.
– Прекрати распространять слухи, пожалуйста.
– Это называется «подогревать интерес».
– Что ты им наболтала?
– Все, что слышала от тебя. И чего они так возбудились? Во всяком случае, это никак не касается тебя, меня или картин. Сами виноваты.
– Ты мне все планы расстроишь.
– Прости, не знала, что у тебя эксклюзивные права.
– Ты не хуже меня знаешь, как важно правильно подать информацию, и потом…
– Именно это я и пытаюсь тебе показать, солнышко. Хватит «подавать информацию». Расслабься.
– Даже если ты права, – я сказал, даже если, – все равно перестань распространять слухи.
– Я тебе еще раз говорю – я…
– Мэрилин. Мэрилин! Тсс! Помолчи. Просто перестань, ладно? Что бы ты ни задумала, хватит. – И я повесил трубку, злой как черт. Даже не представлял, что так разозлюсь.
Нэт, сидевший в другом конце комнаты, смотрел на меня с интересом.
– Она всем сказала, что Крейк был педофилом. – Он хихикнул.
– Не смешно.
– А по-моему, смешно, – встряла Руби.
Я застонал и пошел включать компьютер.
Прошла уже неделя с того дня, когда я ездил к Макгрету, а копию рисунка он так и не получил.
Я велел Нэту и Руби блокировать его на дальних подступах. «Извините, но мистер Мюллер сейчас не может подойти. Не хотите оставить сообщение? Да-да, у нас уже есть ваш номер. Разумеется, он позвонит вам, как только освободится. Большое спасибо». Я нервничал, мне не хотелось так с ним
Макгрет не угрожал мне, был вполне корректен, но это вовсе не значило, что я должен из кожи вон лезть, стараясь ему помочь. Хочет посмотреть на рисунок – пусть едет в галерею, как все люди.
В тот день я просматривал почту и вдруг изменил свое мнение. Среди счетов и открыток лежал белый конверт со штемпелем Нью-Йорка и адресом: 10001, США, штат Нью-Йорк, г. Нью-Йорк, ул. Западная Двадцать пятая, д. 567, четвертый этаж, галерея «Мюллер», мистеру И. Мюллеру.
Я открыл его. На листке пятьсот раз подряд было написано:
Я узнал этот почерк, корявый и витиеватый, как узнал бы свой собственный. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться. Достаточно было оглянуться и сравнить письмо и надписи на панно. Названия рек, дорог, стран, географических объектов – тысячи образцов почерка. Все они подтверждали одно. Это Виктор Крейк.
Интерлюдия: 1918
И создал Соломон себя, Соломона Мюллера.
И родил он дочерей, и отдал их замуж за богатых торговцев.
И брат его Бернард, по природе ленивый, женился поздно, а детей так и не родил. И занимался он лошадьми и табаком, и веселился без устали, и дожил до глубокой старости, до девяносто одного года. И пережил он всех своих трудолюбивых братьев.
И брат его Адольф родил сыновей, Морриса и Артура, но ни один из них не приумножил родового богатства.
Поначалу Соломон помогал им. «Люди должны совершать ошибки и учиться на них», – говорил он Адольфу. Однако вскоре старшее поколение обнаружило, что единственный урок, который мальчики извлекают из своих ошибок, это что у ошибок их не будет никаких последствий. Адольф поседел, пытаясь подыскать им достойную их фамилии работу, однако на благосостоянии семьи это никак не сказалось.
Младший же брат, Саймон, родил Уолтера, которого Соломон любил, как собственного сына. И унаследовал Уолтер корону, поскольку двоюродные братья его ничего не добились.
Уолтер был человеком Старого Света, утонченным и хитрым – качества, говорившие о европейских корнях, которыми теперь похвалялись Мюллеры.
То, как Соломон приехал в страну без гроша, как он выпрашивал деньги у кредиторов, как прошел с тележкой пятнадцать тысяч километров, – все это было вычеркнуто из истории семьи. Решено было, что Соломон происходит из королевского рода, что бы там о нем ни говорили. Наняли генеалога, и в его опытных руках еврейская беднота (Хаим, Абрам, Иосиф) превратилась в немецких аристократов (Генриха, Альфреда, Иоганна). На бланках корпорации появился фамильный герб. Мюллеры крестились, стали членами закрытых клубов. Подвернулась возможность дать взаймы профсоюзам, и Соломон не упустил ее. Он бывал на обедах в Белом доме, заключал сделки от имени правительства, лоббировал законопроекты в сенате. Мюллеры попали в число первых граждан Соединенных Штатов Америки.