Генетик

Маев Анатолий

Кемберлихину потребовалось более двух часов, чтобы прочитать рукопись.

— Твое мнение, Федор? — спросил Аполлон Юрьевич.

— Шок! — лаконично прозвучало в ответ.

Но Ганьский абсолютно не удивился. Задавая вопрос, он не рассчитывал на моментальный ответ — за многие годы дружбы он Кемберлихина узнал очень хорошо.

— Я могу надеяться на конкретику после того, как шок пройдет?

Математик молчаливо посмотрел на собеседника и закрыл глаза — размышлял.

— Что касается Александра, — после непродолжительной паузы заговорил Федор Федорович, — не верится, что такое

можно предсказать. Что касается тебя, верится, что такое могло произойти. Чтобы Марина пошла на подобное? Нет, не верю! Есть же какие-то ограничения морально-этического характера, которые делают невозможными такие шаги!

— Когда речь идет о представительницах прекрасного пола, никаких ограничений нет, — возразил Ганьский. — Надоевшее, давно уже набившее оскомину утверждение, что женщина всегда остается загадкой, я считаю крайне опасным для перспективы совместного проживания. Когда загадка имеет место быть, никаких ограничений не существует. Во всех случаях! Без исключения! Но что, собственно говоря, подразумевается под словом — «загадка»? Ты можешь мне объяснить?

Ганьский входил в раж.

Кемберлихин в ответ лишь пожал плечами.

— Так вот, Федор, никаких загадок в женщине нет уже после первой ночи, проведенной вместе! А все то, что именуется загадкой, есть не что иное, как недосказанность, двуличие, цинизм, расчетливость, скрытность.

— Постой, Аполлон, категоричность далеко не всегда уместна. Если следовать твоей логике, я должен перенести эти определения и на Галочку?

— Безусловно, — не раздумывая, подтвердил Ганьский. — Уточнению подлежит лишь степень, бо'льшая или ме'ньшая.

Спокойный по складу характера, если не сказать флегматичный, Федор Федорович нервно заерзал в кресле.

— Ну, знаешь ли, Аполлон, всему есть мера! Позволь мне придерживаться своего мнения о собственной супруге. В конце концов, ты не истина в последней инстанции. Женщины, к твоему сведению, бывают разные.

— «Женщины думают, что все мужчины одинаковы, и в этом их сила; мужчины уверены, что все женщины разные, — это их губит», — процитировал Ганьский.

— Чьи это слова?

— Де ла Серна.

— Признаться, Аполлон, я никогда не видел в тебе женоненавистника, — разочарованно сообщил Федор Федорович. — Неужели ты и впрямь сказал то, что думаешь?

— Не только то, что думаю, но и то, что вижу! Однако давай оставим неприятную тему. Не ищи в моей экспрессии какой-либо конкретики. Равно как и намеков. Я лишен даже минимального желания вмешиваться в твою семейную жизнь. Все, что я говорил, — всего лишь обобщенное мнение. Да, я так считаю. И имею на это право! Ты придерживаешься других взглядов — ничего не имею против. Хочешь водки?

Кемберлихин не отказался. Несколько рюмок сорокаградусной сняли с ученых напряжение: расположившись друг против друга, они мирно беседовали.

— На кой черт тебе, Аполлон, понадобилась тетрадь Еврухерия?

— А ты что, не понимаешь, какую громадную, если не фатальную опасность она представляет? — живо откликнулся Ганьский.

— Чем? Кому? — искренне удивился Федор Федорович.

Аполлон Юрьевич взял тетрадь, быстро нашел нужную страницу и, указав пальцем на середину, произнес:

— Читай! Вслух читай!

«—

Здравствуй, Велик! Играешь с ребятишками? — ласково поглаживая малютку по голове, спросила супруга Аполлона Юрьевича.

— Играю, черт бы побрал твоего мужа! — злобно ответил Велик. — Он же, негодяй, лечить меня отказался! Вот и прыгаю по турникам и перекладинам, как обезьяна африканская, вместо того, чтобы на съезде выступать».

— Ты хочешь сказать… — С широко открытыми глазами Кемберлихин медленно приподнялся с кресла. — Ты хочешь сказать…

— Да, да, именно, Федор! Более того, я абсолютно уверен в своей правоте! — не дав договорить, подтвердил Ганьский.

Потрясенный откровением друга, Федор Федорович так же медленно, как и вставал, опустился в кресло.

— И дай бог, чтобы я не опоздал! — добавил Аполлон Юрьевич.

Глава двадцать третья

Матрена Митрофановна Мерзлодуева слово свое держала всегда. В оговоренный срок, а именно за двенадцать дней до начала работы съезда, она позвонила Шнейдерману и сообщила, что заказ выполнен, можно забирать. Поскольку Боб Иванович был занят подготовкой к встрече делегатов, съездить в «Очаровашку» поручили одному из помощников Вараниева. Без малого сто комплектов одежды были привезены во Дворец выступлений и заседаний, арендованный на четыре дня для проведения съезда, и оставлены в подсобном помещении.

Приготовления к мероприятию подходили к завершению. Давно были набраны октябрята и пионеры, в основном из неблагополучных московских семей и родственников рядовых членов партии. В воодушевленных комсомольцев за умеренную плату согласились перевоплотиться студенты младших курсов московских театральных училищ. Сложнее оказалось обеспечить съезд ветеранами коммунистического движения: претенденты не прошли пробы, и режиссер-постановщик категорически, вплоть до разрыва контракта, не соглашался давать «добро» на их участие. В конце концов, компромисс был найден: от приглашения ветеранов с искаженными злобой физиономиями воздержались. Взамен решили привлечь страдающих легкой степенью сенильной деменции, логично рассудив, что пятнадцать-двадцать человек со старческим слабоумием, сидя в президиуме, фона не испортят, тем более что отобрали улыбчивых. По мнению Вараниева, участие в открытии четырех возрастных групп, от октябрят до пенсионеров, одетых в одинаковую красную одежду, усилит акцент на связи эпох и преемственности поколений.

Украсить зал цветами взялся владелец одного небольшого, но весьма преуспевающего цветочного магазина, и пять тысяч красных гвоздик уже лежали в холодильной камере, готовые к отправке.

У фирмы, торгующей прохладительными напитками, были закуплены минеральная и питьевая вода с газом и без оного, соки и квас. От пива решили отказаться, несмотря на категорическое требование Велика иметь напиток в наличии. В качестве компенсации «внуку» по просьбе Виктора Валентиновича товарищи из Казахстана прислали сорок литров великолепного кумыса в стеклянных бутылках. Шесть столичных ресторанов подрядились кормить делегатов горячими обедами в часы работы съезда, а также завтраками и ужинами по месту проживания, в доме отдыха.