Генеральские игры
Шрифт:
«Рука, – отвечаю я, слегка раскачиваясь в такт движению вагона и хмельным волнам, перекатывающимся внутри. – Кажется, правая».
«Абсолютно верно. – Он поощрительно кивает. – Эту руку однажды пожал мне на прощание некто… – Произнесенная фамилия писателя сопровождается десятком эпитетов, которые не могут быть приведены здесь по этическим соображениям. – Проклятый мудак сидел напротив меня, навострив уши, ловя каждое мое слово, цокал языком, охал, ахал. А потом умотал за границу и состряпал там… – Название книги тоже склоняется на все лады, после чего я слышу довольно-таки неожиданное
«Голая правда, – киваю я. – Баба без макияжа, со всеми ее бородавками».
«Чистая правда, – жестко поправляет меня товарищ. – Чистая и обжигающая. Как огонь».
«Хорошая метафора».
«Метафоры прибереги для своих сочинений. Огонь – настоящий. Тот мудак, о котором мы ведем разговор, написал, что мы сжигаем предателей в топках крематориев. Он утверждает, что сам едва избежал подобной участи. Возможно ли такое?»
«Конечно же, нет, – поспешно восклицаю я. – Где это видано: сжигать людей в печке!»
«Не о том речь. Некоторые мудаки сами напрашиваются на прижизненную кремацию. Я спрашиваю о другом. Возможно ли человеку избежать уготованной ему смерти?»
«Хочешь побеседовать на философские темы?»
«К черту философию! – Товарищ начинает сердиться. – Смерть так же реальна, как эта ночь за окном. – Он тычет пальцем в стекло. – Смерть всегда рядом, всегда ждет, пока ты зазеваешься. Иногда до нее четыре шага, иногда целый километр, а порой она так близко, что ты можешь ощутить ее присутствие».
«Лично я ничего не ощущаю. – Я зябко передергиваю плечами. – И надеюсь, что костлявая застигнет меня врасплох».
«Ты уверен? А вдруг смерть подстерегает тебя прямо сейчас? На этом самом месте, которое кажется тебе таким безопасным и уютным?»
Опять этот нездешний холодок по хребту! Тянет и тянет, будто дверь в преисподнюю приоткрылась. Там не геенна огненная, нет, там вечная мерзлота. И мрак, полный мрак, все окутано этим непроглядным мраком.
Оказывается, я просто зажмурился. Достаточно открыть глаза, чтобы убедиться в отсутствии отверзшихся ворот ада. Обычное купе СВ. Простыночки, салфеточки, занавесочки. За ними темнота, но ее не видно. Особенно если не в окно пялиться, а тщательно, почти любовно мастерить себе бутерброд с кетчупом и бужениной. Подносишь его ко рту и откусываешь. Тщательно пережевываешь. Выискиваешь на столе редисочку посочнее, закидываешь ее в рот. Хрум-хрум. Какая смерть, откуда? Мы ведь пока живем да хлеб жуем. Нас смертью не напугаешь.
Товарищ одобрительно усмехается: «Молодец».
«Ты о моем аппетите?»
«Я о твоем умении не заходить дальше определенной черты. – Он рассекает воздух ладонью. – Ты вовремя почувствовал, что тема стала слишком скользкой, и остановился. Сам, повинуясь инстинкту самосохранения, что особенно ценно. Не дожидаясь, пока тебя остановят другие».
«Честно говоря, – признаюсь я, – язык так и чешется. Но я думаю, что иногда уместней прикусить чересчур
«Оставь это. – Его рука властно ложится на мою, вынуждая ее отпустить бутылочное горлышко. – О некоторых вещах лучше говорить на трезвую голову».
«О каких? – фальшиво удивляюсь я. Мне все-таки ужасно хочется услышать какую-нибудь подлинную историю из уст ее участника. И хочется, и колется, и мама не велит, как дразнились в моем детстве. Как правило, любопытство всегда побеждало страх, и вряд ли что-то с тех пор изменилось. – О каких вещах?» – повторяю я свой вопрос, уже сознавая, что попался на удочку.
«О многих, – отвечает он. – О башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и королях».
«Погоди-погоди, – бормочу я. – Где-то я уже это слышал…»
«Ты не мог этого слышать, потому что ты первый, кому я это расскажу», – возражает товарищ.
«О королях и капусте? Звучит как-то неактуально».
«Пусть будут генералы и капуста, – легко соглашается он. – Зеленая такая капуста, хрустящая, заморская, смекаешь, о чем я толкую? Зато генералы отечественные, при лампасах, с кокардами на всю фуражку».
«Мордастые», – вырывается у меня.
«Да, пожалуй, что мордастые, – кивает после недолгого колебания мой товарищ. Прежде чем продолжить, он захлопывает раскрытый мною блокнот, отбирает у меня ручку и протискивает ее в бутылочное горлышко, от греха подальше. – Записывать ничего не надо. Просто слушай и запоминай. И учти, если вдруг надумаешь использовать мою историю в качестве сюжета для книги, то не дай бог тебе привести реальные фамилии, даты, ссылки на мою настоящую биографию. Иначе…»
«Скрученные яйца?» – предполагаю я без особого энтузиазма.
«Нет, брат. – Товарищ подавляет зевок. – Одними яйцами в случае чего не отделаешься. Не забывай об этом, когда книжку писать будешь. Очень прошу тебя, Серега».
С этим дружеским напутствием, до сих пор звучащим в ушах, я и приступаю к своему повествованию.
Мне могут сказать: врешь, писатель, не было и нет тех личностей, которых ты поселил на этих страницах. Я с радостью соглашусь: разумеется. Все, что вы здесь прочтете, лишь плод моего воображения. Я готов на каждом перекрестке твердить, что в этой книге нет ни слова правды, ни голой, ни чистой, никакой.
Зато есть в ней ответ на поставленный мне вопрос: способен ли человек избежать уготованной ему смерти? Выслушав историю своего товарища, я пришел к выводу, что да, способен, хотя далеко не каждый.
А так оно или не так на самом деле, решать не мне.
Раздевай и властвуй
Подъезд сиял чистотой. На лестничной площадке, куда вознесся бесшумный лифт, не было ни соринки. Никто здесь не плевал на пол, не бросал окурки и не пачкал стены, пытаясь выразить свое представление о прекрасном. Причиной тому была высочайшая сознательность жильцов дома, у которой, в свою очередь, тоже была своя причина: глазок камеры слежения, притаившийся под потолком.