Генерал террора
Шрифт:
— Держи... драгун!
Патин подхватил на лету снаряженную трёхлинейку. А Савинков, видно было, пытается на ходу оснастить немецкий пулемётишко. Это потрудней, чем винтовку. Патин обогнал его. От деревни, со стороны горемычного кладбища, где был брод через Залому, чаще и чаще бухали одиночные выстрелы, даже рассыпчатые охотничьи. Ор уже доносился и какой-то жуткий вой, наверно, бабий. Хорошо, что заслоняли кладбищенские липы. Рассекая своей лошадью этот вой, он так и врезался в кресты, в бузинник. Тут уже с лошади долой, проснулся в нём пехотный поручик. Хотя по крестам
— Ты, озверелая?!
— А ты чего звереешь, Андрюша?..
— Да как не звереть? Ещё от Липового ручья вас услышали.
Капа не отвечала, выцеливаясь в сторону Заломы. Не до разговоров стало и ему, просунулся стволом в соседнее оконце. Где-то совсем близко голосила баба, он только не мог понять — чья; все, наверно, так голосят, по-волчьи. Пулемёт-то туда и бил, крепко и неотвратимо, максим — уж в этом можно было не сомневаться. В камни надгробные попадало, и тогда цокало особенно звонко и хлёстко. С максимом и на немца можно было идти, не только на Избишино...
Капа торопливо, пока перезаряжала обойму, с радостной ноткой — вот, мол, мы какие! — похвалялась:
— Они думали нас, как курей сонных, прихватить, да мы-то уже учёные ребятишки — и дневали и ночевали по тёплому времени за Заломой. Тоже игра: на десять вёрст вперёд посты расставили! Как чуялось! Ещё были далеко, как мы вечор телеграмму вам дали... Ой, Андрюша! — при очередной осыпи вжалась она в утоптанную, пахучую кошенину. — Хорошо, что ты поспел, Ваня-то уже не успеет, куда ему... Ой, окаянные! С этим криком и ребятишки вчера прибежали, один радостнее другого. Как же, своих упреждают! А какая радость? Сколько мужиков-то осталось? Трофим да Ефим, Тишуня да Мишуня, да я вот такая... Мы ещё вчера все сюда, на брод, сбежались. Но они не дураки, чтоб на ночь глядя в незнакомую деревню лезть. Позыркали на том бережку да и отошли в ельник. Видно было, кострищи всю ночь жгли... Оюшки! Как по окошкам-то метёт! Всю подстилку запорошит...
— Нашла о чём беспокоиться.
— Видишь, и ночевали все здесь, без костров, конечно. Кошенины понатащили да кожухов, это мне сейчас жарко-то стало, — одёрнула она платьишко. — Мужики есть мужики — хорошо устроились. Но Тишуня-хитруня, как забрезжило, говорит: давайте расползаться по-за камням, пусть думают, что много нас... Да много ли, Андрюша? Кабы ещё Ваня-Ундер... убитый-то?
Больше ей посмеяться не пришлось: в приречных кустах, уже на этом берегу, зашевелилось. Бросив Капу про себя остальное досказывать, Патин прянул к другому оконцу. Винтовка сама собой просунулась в утреннюю росу, смертным ладаном оросившую подоконник. И не отдавая себе отчёта, а так, по привычке, Патин ловил звуки исходящих очередей и вот выманил, перенёс на себя — каменным крошевом ожгло лицо.
— Ложись... дура!..
Капа всё ещё враскоряку торчала у своего оконца, и Патин дёрнул её за подол, надорвал хлипкий ситчик. Капа ойкнула.
— Ну вот, сам-то не дурной ли...
— Дурной... что позабыл запасные обоймы! Есть что у тебя?
— Есть маленько, вот, — сунула она знакомый
— И в самом деле маленько... Где же генерал?!
— Ты с генералом, ой, мамочка!
Некогда ей было рассказывать про генералов. Из кустов береговых подползали сразу несколько человек. На спинах топорщились гимнастёрки, а не рубахи и пиджаки.
«Та-ак, — подумал Патин, — это, пожалуй, не заводская голь...»
Там понимали, в чём дело, и заходили с двух боков, а пулемёт попеременно отрясал оконца — не высунешься со своей трёхлинейкой. Патин выстрелил несколько раз, да ведь наугад, не поднимая головы. Максим — раскатывался теперь безостановочно от оконца к оконцу. Значит, подползали уже совсем близко. Как бы сказал прежний поручик — заградительный огонь. Но ему-то чем заградиться, чем?!
«Да что же генерал!..»
Даже какое-то подозрение чиркануло: сбежал, заплутался, отсиживается где-то в кустах?!
Наказав Капе не высовываться, он вылетел через порог и затаился за углом часовни. Шаги были совсем близко. Зная, что такое внезапность, он в рост выскочил навстречу и начал садить в окружавшие часовню гимнастёрки. Ему удалось ещё раз перескочить на другую сторону и сделать то же самое. По сторонам явно залегли и наползали с обоих боков, напористо. Из-за камней двое-трое мужиков постреливали, да что толку? Из дробовиков...
— Капа, бросай остатние патроны!
Она перекинула кисет, но там и оставалось-то всего на две обоймы, да и успеешь ли перезарядить?..
Патин почувствовал тот спокойный и жуткий миг, когда уже ничего не страшно... Жаль, что с винтовки Капа, для облегчения, свинтила штык, — но и будь он, что поделаешь? Он прижался спиной к непростреливаемой пока стене и направо-налево водил стволом. Даже не помнил, в какую сторону его чутьё качнуло, но успел-таки! Из-за могильных камней поддержали:
— Так и жги, а мы отсюдова!..
Дурной крик. На голос саданул пулемёт. Патин, зная, что уже не отбиться, злым шёпотом послал Капе:
— Бросай мне свою винтовку... пусть думают, что ты ни при чём!
Но Капа — тоже зло в ответ:
— Не брошу... окаянный!..
Разговоры вести было некогда: Патин метался в одну-другую сторону, на тень штыка. Вот люди: как на нехристей, со штыками прут! Со зла бессильного ему удалось выхватить у какого-то недотёпы штык, чувствуя такой же и за своей спиной, но тут-то!..
...по-над самой рекой густым веничком помело от ближнего могильного креста до обнаглевшего максима...
...опять к часовне, по изножию, по каменному цоколю зацокало...
...не задевая сидящих в часовне...
...по запавшим, ткнувшимся в траву…
...с криком уж истинно генеральским:
— Назад в часовню... я кругом обмету!..
...когда Патин обратно перелетел через порог, он уже не услышал раскатистого максима, а по стенам, захватывая вскользь и притвор часовни...
...мело вкруговую, словно не пули — жучки майские, изворотливые...
...видно, жалили немилосердно, уж не жучки, а шершни какие-нибудь, потому что ползали на коленях обезумевшие человеки с поднятыми, как рога, руками...