Генерал Симоняк

Стрешинский М. П.

И тут Романову бросилось в глаза, что командир одного из корпусов, генерал Парамзин, очутился впереди Симоняка. Поравнявшись с Парамзиным, Романов негромко спросил:

– Что, Владимир Кузьмин, решил своим телом командарма прикрыть?

– Если хотите знать, я готов за Николая Павловича и жизнь отдать.

Романова поразили слова генерала. Ханковский комиссар помнил, как любили своего батьку солдаты и офицеры, воевавшие вместе с ним. Но когда Парамзин к нему так привязался?

Узнал об этом Романов после рекогносцировки.

Шли они рядом с Парамзиным, и тот рассказал о тяжелом эпизоде своей жизни. Было это давно, в тридцатых годах. Командовал тогда Парамзин кавалерийским полком. Нежданно-негаданно на него свалилась беда: его обвинили во вредительстве. Поводом к этому послужил падеж коней.

– Понимаешь, Георгий Павлович, в каком я положении оказался. Доказываю, что никакой я не враг народа, а факты вроде говорят против меня. Лошади-то валятся с копыт, действительно много их погибло. Сено было плохое. Дело передали в военный трибунал. Мне грозил расстрел. И спас меня Николай Павлович.

Симоняк в деле Парамзина выступал как эксперт. Объективно разобрался в обвинениях, предъявленных командиру кавалерийского полка, и твердо заявил:

– Никакой он не вредитель.

Симоняк подкрепил свой вывод вескими, разумными доводами, которые трудно было опровергнуть.

– А ведь стоило ему усомниться в моей честности, сказать два слова - злой умысел, как бы всё обернулось? Вот с тех пор я и готов за Николая Павловича в огонь идти. Правильный он человек - принципиальный и смелый.

– Да, - отозвался Романов.
– О таких говорят: пря мой как штык и твердый как алмаз.

А человек, о котором они говорили, шагал впереди. Его мысли, обгоняя время, рисовали картины предстоящего наступления. Он был уверен - вот-вот окончится война - и думал о том, чтобы не допустить лишних жертв, довести как можно больше людей живыми и невредимыми к великой победе.

13

Пасмурным утром 7 мая наша артиллерия и авиация обрушили на позиции курляндской группировки десятки тысяч снарядов и бомб. Наступил час возмездия.

67-я армия наступала на правом фланге фронта. Под ее дружным натиском фашисты отступали. Рано утром 8 мая полки дивизии Паршукова ворвались в город Тукумс, освободили десятки поселков и деревень. Это был для армии последний перевал на последнем отрезке долгого пути от войны к миру.

Симоняк передвинул свой наблюдательный пункт вперед. Едва обосновался на новом месте, как ему позвонили из штаба фронта.

– Слышал, Николай Павлович?
– весело спрашивал Попов.
– Гильперт дважды передавал в эфир - шлет парламентеров. Капитулируют.

– А что другое им остается? Или руки поднять, или пулю в лоб.

– Готовься принять капитулянтов.

– Всегда готов, - широко улыбаясь, ответил командарм.

Закинув руки за спину, он вышел из домика. Тучи, которые с утра густой пеленой закрывали небо, раздвинулись, словно

их рассекли на части эскадрильи бороздивших небо краснозвездных самолетов. В синеве играло слепящее солнце.

У развалин каменного домика в деревне Сунас советский генерал Цветков начальник штаба 67-й армии - встретил посланцев Гильперта, шедших с белым флагом, - генерал-майора Раузера и трех офицеров в заляпанных грязью сапогах и плащах. Добирались они сюда пешком, километрах в двух от переднего края их машина завязла в болоте, и они, боясь опоздать, бежали напрямик.

– У вас есть какие-либо документы?
– спросил Цветков.

Раузер протянул удостоверение и письмо Гильперта на имя маршала Говорова.

Две автомашины двинулись по лесной дороге. Каждый, кто попадался им навстречу, с любопытством рассматривал необычную процессию. Солдаты радостно улыбались, понимали, куда и зачем везут немецкого генерала и сопровождающих его офицеров.

В поселке Эзере уполномоченных Гильперта принял генерал Попов. Он просмотрел письмо немецкого командующего. Там было много лестных слов о смелости и отваге русского солдата.

– Поздно это поняли, - усмехнулся Попов.
– Плохо историю помните, генерал. И разумные советы Бисмарка забыли: не ходить на Россию.

Раузер стоял, опустив голову.

Когда начались переговоры, он пытался выторговать особые условия капитуляции: не считать-де курляндские войска военнопленными, разрешить им вернуться на родину с оружием.

Попов даже побагровел. Ишь чего придумали! Не военнопленные. А кто же? Разговор может идти только о безоговорочной капитуляции, иначе...

Что означало иначе - Раузеру не надо было объяснять. Он заявил, что командование группы согласно принять все требования маршала Говорова.

В двадцать два часа тридцать минут Раузер подписал акт безоговорочной капитуляции и доложил по радио Гильперту.

Когда он закончил разговор, Попов кивнул адъютанту. Тот понял его знак. В комнату внесли поднос с графином и бутербродами.

– Выпьем за нашу победу, - предложил Попов.

Раузер и его спутники не отказались, выпили. Рассказывая обо всем этом Симоняку, начальник штаба фронта недоумевал:

– Как так можно? Советский человек никогда не стал бы пить за победу своего врага.

– Так то ж советский. Он лучше примет смерть, чем голову склонит.

Раузер еще получал инструкции от генерала Попова, а фронт фашистских войск уже распадался. Немецкие солдаты вывешивали на деревьях, на проволочных изгородях простыни, цепляли к автоматам белые платки, выбирались на открытые места, кричали:

– Гитлер капут! Сдаемся!

Всю ночь на 9 мая над позициями советских войск, как жар-птицы, взмывали в небо стаи искрящихся разноцветными огнями ракет.

Победители обнимали и целовали друг друга, смеялись и плакали от счастья.