Генерал Симоняк
Шрифт:
После стрельб бойцы шумной гурьбой ввалились в казарму. Быстро разделись и тотчас же начали чистить оружие.
Бондарь опять замешкался. Когда товарищи окликнули его, он недовольно проворчал:
– И куда вы только спешите? Ужин всё равно раньше не дадут.
– Ты, Микола, от жизни отстал. Разве не слышал, что ротный говорил?
– А что?
– Кто в службе первый, тому и ужин по особому заказу.
– Ох и мастер же ты сочинять, Андриенко, - покачал головой Бондарь.
– Как дед Щукарь.
Петр Сокур, вспомнив о поручении Хорькова,
– Давай сюда, дружище, а то и впрямь без ужина останешься.
Бондарь, орудуя шомполом, даже вспотел от натуги. Сокур, чуть заметно улыбаясь, бросил:
– Да ты, браток, чоловик сердитый. На винтовке, видать, свою обиду вымещаешь.
– А что? Увидишь, в следующий раз не хуже других стрельну.
Незаметно, исподволь умел Сокур поправить товарища, повлиять на него. За это его уважали в роте. Сокур окончил учительский институт, был до армии директором школы в селе Козинцы, на Винничине. Имел по семейным обстоятельствам оторочку от службы в армии.
В тридцать девятом году, когда началась финская кампания, добился отправки в действующую армию. Добровольца направили в 24-ю дивизию. И со станковым пулеметом он прошел большой боевой путь.
На Ханко Сокур окончил снайперские курсы. Стал отличным стрелком сам и уже учил товарищей: ефрейтора Васю Гузенко, бойцов Ивана Турчинского, Николая Порвана. А вот сегодня в его школу определили еще и Бондаря. Может, снайпер из него и не получится, но хорошо стрелять будет.
3
Кто при звездах и при луне так поздно скачет на коне...
– слова эти, вынырнув из глубины памяти, битый час преследовали командира бригады, который ночью на своей эмке пересекал весь полуостров - от города Ханко почти до самой сухопутной границы.
Кто при звездах и при луне...
Машина резко подпрыгнула на ухабе, наклонилась вправо. Симоняк локтем ударился о дверную ручку. Шофер недовольно проворчал:
– Поездочка! Того и гляди в кювет свалимся или на скалу наскочим.
– Не ной, - беззлобно остановил шофера командир бригады.
– Сам хвастался: я, мол, и с закрытыми глазами машину проведу.
Шофер выскочил из машины, рукавицей смахнул со смотрового стекла густой налипший снег. И опять машина начала пробиваться сквозь непроглядную завесу снегопада.
Вот тебе при звездах и при луне... Тьма такая, что хоть глаз выколи.
Симоняк, слегка повернув голову назад, спросил:
– Живы?
– Как будто, - отозвался капитан Трусов.
Сзади в машине кроме Трусова сидели еще капитаны Кетлеров и Шерстнев. Сначала они негромко переговаривались, подшучивали друг над другом. Александр Иванович Шерстнев сердито отвечал на остроты спутников.
Колючий характер, - определил еще раньше, присматриваясь к Шерстневу, командир бригады.
– Чуть что - ощетинивается, как еж. Быстро вспыхивает, но быстро и отходит.
Трусов был полной противоположностью Шерстневу: веселый, уравновешенный, невозмутимый. Симоняк уже убедился, что это отличный командир. Свое дело знает. Лучшего начальника разведки, считает комбриг, и не надо.
Капитан
Все они сейчас приумолкли, видно - устали. Симоняк обернулся назад:
– А что Александр Иваныч молчит?
– Пострадал при исполнении оперативного задания... На очередном ухабе язык прикусил, - сразу же отозвался Трусов.
Симоняк беззвучно рассмеялся и тотчас услышал высокий сердитый голос Шерстнева:
– Есть же на свете любители язык чесать. Ехавшие в машине опять разговорились. И как-то незаметнее бежала дорога.
– Приехали, - объявил наконец шофер.
В штабе второю батальона их ждали майор Путилов и капитан Сукач. Жарко натопленную комнату освещала яркая лампа. У телефонного аппарата дежурил связист.
– Не будем терять времени, - сказал командир бригады.
– Я и Шерстнев пойдем в четвертую роту, Кетлеров и Трусов - в пятую, а вы, товарищ Путилов, берите на себя шестую.
Капитан Сукач вызвался сопровождать Симоняка. Шагал первым, прекрасно ориентируясь в заснеженном, гудящем лесу. Чувствовалось, что он всё хорошо знал здесь.
Казарма четвертой роты высилась снежным сугробом на окраине Лаппвика.
– Стой, кто идет?
– Свои.
Из темноты возник часовой в длинном тулупе, с винтовкой в руке. Узнав Сукача, пропустил в казарму.
Командир бригады приказал поднять роту по тревоге. Сам он остановился неподалеку от входа и молча наблюдал за тем, как люди, вскакивая с постелей, поспешно натягивают сапоги, бегут за шинелями, быстро разбирают оружие из пирамид.
В казарму влетел ротный Хорьков. Он порывисто дышал и, озабоченно поглядывая на часы, торопил командиров взводов и отделений.
Из раскрытой двери в помещение врывалось холодное белесое облако, которое словно поглощало людей, один за другим покидавших казарму.
Выход был один. В дверях образовалась толчея.
Хорьков подбежал, сердито крикнул:
– Сержант Бондарец! Поворачивайтесь веселей. Всех задерживаете.
Провожая взглядом чуть прищуренных глаз пробегавших мимо него людей, Симоняк думал: понимают ли они, почему он поднял их глубокой ночью, почему особенно часто наведывается сюда, к Лаппвику? Из трех батальонов, расположенных вблизи границы, второму комбриг отводил самую ответственную роль - в случае боевых столкновений наглухо закрыть сухопутный вход на Ханко. Симоняк не раз, склонившись над картой полуострова, размышлял о возможных направлениях удара противника. Ему становилось ясно, что прежде всего это может произойти у Лаппвика: тут, среди обомшелых гранитных скал, минуя торфяные болота, тянутся железная дорога и единственное шоссе, по которому только и могут двигаться танки, артиллерия.