Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Андрей Петров взял трубку, набрал номер:
— Извините, Садыя Абдурахм… Это я, Петров Андрей… Я ждать не могу, на буровую, но я просил бы насчет Тюльки. Начальник конторы бурения снимает его, а зря. Не виноват он, не брал денег! Я и Галимов подтверждаем! В человеке надо видеть лучшее, а Балабанов, он и забыл, когда в себе лучшее видел; а ножку подставить легко, тем более таким, как Тюлька. А мы должны его вытащить. Потом, вы сами помните… Он памятник Ленину ставил. Спасибо. Но это еще не все. Вас дожидается инженер, Балашов его фамилия. Примите, пожалуйста. Он такие вещи рассказывает —
Андрей Петров отдышался, словно после тяжелой работы.
— Ну вот, душа вон из тебя, а дело до конца довести. Ни одного волоска с Тюльки не упадет, это я, Андрей Петров, сказал. Заходи к нам, в свободное время можно. Что? А… не умеешь пить водку — пей молоко. Ну, держи лапу — я восвояси.
Он крепко пожал Сереже руку; в его рукопожатии Балашов ощутил и силу, и добродушие, и, главное, поддержку. И вдруг Сережа Балашов вспомнил того рабочего, которого он встретил здесь, когда приходил в первый раз. То же простое лицо, широкие плечи и властный, добрый взгляд, — такие люди достигают всего, к чему стремятся. «Так это же был он, Андрей Петров!» — обрадовался Сережа.
Панкратов нахмурил широкие брови, вертел в руках карандаш, сжимал губы.
— Сроки пуска в действие нефтепровода оттягиваются, — продолжал Ибригимов, — хотя всем ясно, что нефть ждать не может. Панкратов здесь подтвердит, что на фонтанных скважинах ставятся штуцера малого диаметра, чтобы уменьшить приток нефти. А Ивардава каждый раз старается найти какие-то отговорки.
Панкратов молча кивал головой.
Пожилой, с равнодушным взглядом инженер в кожанке щупал свою бородку:
— Мне хочется напомнить, товарищи, то положение, которое было у нас в ноябре. — Он раскачивался всем туловищем в такт своим словам. Это был старый, опытный инженер Липатов. — Для ввода в действие трубопровода не хватало двадцати одной задвижки. Испытание водой трубопровода, согласно техническим условиям, возможно только вместе с врезанными в него задвижками. Я предупреждал. Вода, оставшаяся в трубах после испытания, выталкивается идущей нефтью, но без задвижек вода останется до заморозков, при первых же заморозках — авария. Главный инженер Ивардава хорошо знал об этом. И что же получилось? Сразу же двести восьмой километр вышел из строя. А во что это нам обошлось?
Инженер откашлялся, сел, нервно теребя полу кожанки.
— Замечу, что получение задвижек не решает всего вопроса, — вдруг вставляет Ивардава. Он сидит около железной печки и поминутно греет обветренные руки; Панкратов вскидывает глаза на главного инженера.
— Да, да… нормальная эксплуатация лунингов зависит от готовности трех перекачечных станций.
— А ведь план монтажа и строительства выполнили на тридцать четыре процента, — иронически улыбнулась Садыя.
— Это правда, — согласился Ивардава, — и это главное, что нас держит.
«Мне страшно, как я к ней привязался. Неужели рухнет, оборвется… как близка эта опасность». В глазах Панкратова грусть и удивление, удивление оттого, что все чаще, именно во время таких заседаний, когда он видел Садыю, приходила мысль, что
— Вас многое держит, — смеется Садыя, — было бы яичко да курочка, состряпала бы и дурочка. Сроки нас не ждут. И мы должны конкретно знать: когда?
Ивардава встает и медленно идет от печки к Липатову:
— Николай Николаевич, дай-ка ту бумагу. Вот наше встречное… Сумеет помочь горком?
Садыя внимательно просматривает бумагу и с мягкой, так нравящейся Панкратову улыбкой кивает головой, — мол, хорошо.
Потом бросает жесткий, неодобрительный взгляд на Ивардаву:
— Помочь кое в чем поможем, а вот сроки опять растянули? — В глазах Садыи усмешка. — Ненужный коэффициент запаса. — Она берет красный карандаш. — А вот так…
Панкратов поджимает губу, а Ивардава, подскочив и выпучив большие рачьи глаза, долго и невнятно что-то бормочет про себя.
— Месяц, — наконец выдавливает Ивардава.
— Без торговли, двадцать дней. Нефть не может ждать.
— Двадцать дней, — облегченно вздыхает Панкратов, а за ним удивленно и смущенно Ивардава.
— Успеют ли? — подзадоривает Ибригимов, в глазах его смешливые огоньки.
— Успеют. На то они и коммунисты.
Балашов смотрит на Садыю и не верит, что это секретарь горкома. Мягкое, женственное, почти материнское выражение лица, голубые глаза, в которых столько чистоты, и в то же время — морщинки, лучами бегущие от глаз, говорили о том, что человек немало пережил; еще Сережа заметил, когда она улыбалась, на правой щеке ямочку, что молодило ее; и он про себя подумал; «Она очень добрая…»
— Простите. Надо быть немножко настойчивее. Вы же молодой и инженер притом.
Садыя располагала к откровенности. И он, забыв, что в горкоме, снова, немножко путаясь и смущаясь, подробно рассказал все.
Выслушав и записав что-то, Садыя переспросила;
— Дымент?
— Дымент, — подтвердил Сережа. И вдруг начал благодарить, сам не зная почему; — Спасибо, большое спасибо… вам.
И опять эта ямочка, улыбка;
— Не за что. Любите наш дом, заходите, когда трудно будет; и когда на душе легко, тоже заходите.
Сережа выскочил из горкома взволнованный, как будто после исповеди: душу выложил.
У Аграфены глаз наметан: не ускользнуло.
— Иди отдыхать, — ворчит она, — ранняя птичка носик утирает, а поздняя — глазки продирает.
20
Ксеня думала, что она недобрая; если бы у нее были дети, она была бы добрее.
То, что она могла себя истязать, нравилось ей. И она это делала с каким-то особым сладострастием. Вот записка Александра Муртазовича, отца Славика, которую она хранила, сама не зная почему. «Нет, нет… Ты злая, как все коварные женщины. Они в своем желании могут дойти черт знает до чего. Я не могу. Как Садыя, как Славик, мой Марат?.. Я так люблю семью, я так хочу им счастья… Прости, милая. Саша».