Генерал коммуны. Садыя

Белянкин Евгений Осипович

Марат, как назло, сегодня был навязчив. То он настойчиво требовал, чтобы брат показал новые упражнения с гантелями, то лез с книжкой о штангистах и упорно не отставал.

— Ну что, Юлий Цезарь, опять поругался с Цицероном? — ласково спросил Славик, видя, что от брата не отделаешься; впрочем, ему, пожалуй, брат был очень нужен. — Ну куда нос суешь? Не твоего ума дело. Ну?

— Умник тож!

Но вот Марат оттаивает и все выкладывает по-братски:

— Я не двужильный, чтобы все время ему прощать.

— Короче,

к делу.

— Мы играли.

— Кто вы?

— Ну, Иринка, я, Боря.

— Так бы и сказал.

— Иринка по секрету сказала, что Борька просил ее дружить с ним, он за это перестанет со мной…

— Ну?

— Я при всех ребятах потребовал: пусть он повторит, что сказал Иринке.

— И он повторил?

— Замешкался, а я сказал, что он порося и мне больше не друг, и убежал.

— Ох, отпетая ребятня. — Славик прилег на койку и задумчиво разглядывал картину, которую подарил отцу по старой фронтовой дружбе какой-то геолог. Прошло минуты две-три.

— Знаешь, я тебе расскажу. Он всегда из воды чистый выходит. Намедни с Валегой задрался, а у того мать, знаешь, какая… — Марат от волнения глотал слова. — Встретила его, а он отперся, все на меня свалил. Она знаешь какая злая, подкараулила да целое помойное ведро ругани на меня.

— А кто тебе дал право называть Иринку «мымрой»? Молчишь! Уроки сделал?

— Сделал.

— Спрашивали?

— По алгебре. Четыре.

— Не мог на пять?

— Зачем?

— А если маму спросят, как ее дети учатся? На четыре, мол. Как же ей перед другими? И вообще, соображай головой.

Марат обидчиво поджимает губу: а ты что, четверок не хватаешь?

На столе недопитый чай, разбросаны шахматы. Убирать — очередь Марата, но он не убирает, смотрит в окно.

— Слава, а Слава!

Молчание.

— Слава, а Слава!

— Пошел ты в баню…

Марат берется за уборку. Не успеешь оглянуться, и опять очередь. «Без тети Даши не мучение, как говорит мама, а горе». Но Марату так хочется высказаться, так хочется.

— А я Борьке еще намылю.

— Да пошел ты… Я читаю.

— Сказал, намылю — и намылю.

Две жизни. Два характера. Два настроения.

Славик между строк читает то, что он думает, о чем он хочет думать.

У Марата свои заботы. Надо еще к завтрашнему приготовить историю, и тоже между строк плывет своя обида. Обида, которая подогревается думами о Борькиной несправедливости.

* * *

Марат открыл глаза. Темь жуткая. Наверно, скоро утро. Перед утром всегда темь невыносимая. Лежал, думал: «Был у Ленина друг? Такой, как Борька, иль совсем другой, другой…»

Когда он болел ангиной, мать подолгу вечерами, завернув удобнее простыню, просиживала с ним и рассказывала, про все рассказывала, о чем он просил.

«А Борька попомнит!..»

Почему-то на память пришел учитель, который улыбался сквозь очки. А потом — опять Борька.

И он, Марат, уже держал его за грудки. «Врешь? А Валегиной матери что на меня наболтал?» Потом почему-то — Борькина мать и ее слова: «Спесь у них нерабочая. Вот что. Вредная Валегина мать».

Глаза давно закрыты, а в мыслях издалека одна фраза, как телеграфная ленточка, — бежит, бежит. «Счастье оказывать людям добро, всегда и везде, на всю жизнь». Кто это сказал? Мама? Мама…

Перед утром сон убаюкивающий. Но утро есть утро. Что-то будоражит Марата, он просыпается и видит, что совсем сполз с дивана. Но в мыслях — цветы, а в груди — среброзвонные колокольчики.

С кухни в дверную щель пробивается свет — маленькая белая полоска; кто-то гремит посудой. Марат бежит на кухню умываться и видит тетю Дашу.

— Ура! Тетя Даша приехала!

— Ладно тебе, постреленок! Совсем задушил.

Марат крепче сжимает в объятиях тетю Дашу, потому что она — милая, хорошая и своя; а еще потому, что она хоть и пожилая, а с душой, не то что иные.

10

Жизнь — обман с чарующей тоскою. Так думала Ксения, искренне любя и не понимая Есенина.

Работа ее не успокаивала. «Мне жаль своей любви, своего сердца: ведь я никого не смогу так любить, как его. Милый, как я любила тебя! Жестокий, так мучил».

Она ходила по комнате, успокаивая себя, и слушала хруст пальцев, сжатых до боли. Одно время она хотела выставить фотокарточку, с которой связано столько мучений. Но, подумав, не сделала этого. «И здесь я должна остерегаться, бояться, как за краденое».

«Интересно, придет ли Аболонский? Что ему от меня надо? Все та же. страсть, о которой он так сильно умеет говорить. Чем страсть сильнее, тем печальнее конец. Так уж созданы люди. Они гибнут от собственного эгоизма.

Все же в Аболонском есть что-то приятное. Может быть, близкое. И говорит он метко и образно, то Шекспиром, то Ибсеном, то Стендалем, то Конан-Дойлем. «Женщина что крепость: одна берется штурмом, другая — долгой осадой». Или: «В любви для мужчин интересна победа или даже разрыв, а все остальное — канитель».

Впрочем, мужчина, умно говорящий о любви, не очень влюблен». И стала одеваться.

Аболонский позвонил: если достанет билеты в кино, не против ли она?

«А ведь я могла бы выйти замуж. Да, в Казани, когда мы разъезжали по этой гадкой, душной нефти. Я сама на себя стала обижаться. Что мне сделала плохого нефть? Вся моя работа пожизненно, по крайней мере до пенсии, связана с нею. Отняла любимого? Чужого, но любимого, около которого я могла всегда быть рядом… как Тургенев возле Полины Виардо. А у меня наоборот. Удивляюсь, до сих пор люблю эту семью и эту славную и незаслуженно обиженную судьбой Садыю.