Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Я кое-что знаю, мама писала… А батя как?
— Батя! — вспыхнула Катенька. — Ничего не желает понять, заладил одно — слышать о нем не хочу — и все. И вообще я для него девчонка, сиди дома да вяжи кружева…
— Ты уж не девочка. Но до родителей это всегда поздно доходит. А Ваня — кто, студент?
— В области учится, на агронома!
Вера изучающе посмотрела ей в глаза.
— Папа не прав, — согласилась Вера.
…В саду поставлены столы. Сам Кузьма еще раз проверил электричество; вспыхнули лампы: красные, зеленые, желтые… Мечтал ли Кузьма под старость об этом? Кузьма задумался. Вспомнил свою свадьбу.
Очнулся Кузьма от дум. Марфа потревожила; что же встал посреди сада и про дело забыл — скоро гости начнут собираться!
Кузьма посмотрел на жену с горькой грустью: вот она, вишенка, какая стала. У глаз, от носа и по щекам морщины и крупные и мелкие пролегли. Как время-то быстротечно! Постарел я изрядно. А какими с Павлом Русаковым молодцами были! В могиле Павел-то… И поверить трудно! Давно ли, помню, зимой в пургу за Марфой в роддом ездили…
— Марью-то Русакову пригласила? — неожиданно строго спросил он. Марфа недоуменно пожала плечами.
— Совсем старый стал. Намедни как петушился — чтоб в моем доме и духа Русаковых не было.
Кузьма неприятно поморщился.
— Будя, не вспоминай. Мало ли что со злости наговоришь. Сыновья само собой, а сваха Марья-то при чем тут? Жизнь всех рассудит, Марфа. Ты уж пригласи ее, не обижай.
Вот всегда так, говорила твердолобому: как же без Марьи-то, перед селом неудобно, Русаковы завсегда с нами дружбу водили. А в годы тяжкие мы с Марьей во всем были заодно, что одна семья… Как отрезал: еще бы! Дочке жениха из них метишь! Как же! Как же! Ну что с ним, твердолобым, говорить, вот заладил свое… А теперь — почему Марьи нет? Хорошо, что я тебя, старого дурака, не послушалась. Сама сходила за Марьей-то…
Над селом ползет сиреневая мгла; стоит парная теплынь; в эту пору над Александровкой гуляют садовые запахи.
У Староверовых — пир горой. Над речкой и всей Лягушовкой слышится нестройный, веселый людской говор. Перебивается он то выкриками, то песней. Вспыхнет песня, взовьется трелью высоко-высоко и вдруг ни с того ни с сего заглохнет — или песня не та, или запевала не тот…
Кузьма поминутно поглаживал свои соломенные усы и чокался с соседями по столу и со всеми, кто подходил его поздравить.
Когда гости, хмельные и веселые, под перезвон рюмок и стаканов кричали «горько», он, улыбаясь, с задором, под смех окружающих
Катенька — по правую сторону от отца, почти рядом с тетей Марьей. Украдкой поглядывала на тетю Марью. Та сидела скромно, чокаться не тянулась. Есть — ела, пила мало, пригубит — и все. Была задумчивая. В глазах ее — непонятная для Катеньки грустинка. Что на сердце у нее? Вот подойти и спросить, а может быть, и спрашивать не надо — вот так, просто обнять ее и сказать ласково: «Не печалься, тетя Марья… Я тебе как родная».
И Катеньке стало немного обидно. Ведь не подойдешь и не скажешь. И рядом Иван не сидит…
В это время встал Кузьма, протянул рюмку к Марье Русаковой. Марья тоже встала.
— Спасибо, Марьюшка, что не обидела, пришла в наш дом, — сказал немного нараспев Кузьма и поклонился, но, встретившись взглядом с младшей, нахмурился. Кузьма под одобрительный говор соседей чокнулся с Русаковой. Марья тоже поклонилась и села.
— Жаль, Сергея Павловича нет, — неожиданно произнес Кузьма, — и Сергей Павлович не охромел бы, если бы пришел уважить.
Кузьма улыбнулся, и от несоответствия этой ласковой улыбки нелюбезным словам его слова приобретали особый оттенок и значение.
— Видимо, у теперешних, — продолжал хитровато Кузьма, — не шибко много почтения к старикам… То дела мешают, то скучно им с нами…
— Ну что тут будешь делать! — вспыхнула Марфа, — опять старый за свое. Да молчи ты, ехида! — толкнула она мужа.
— Горько! Горько! — закричали кругом.
Кузьма обвел хмурым взглядом гостей, сердито глянул на жену и наспех чмокнул ее.
— Сколько раз просил — не учи! — гневно бросил он.
Заметила Катенька, что глаза тети Марьи как будто просветлели. Катенька вскинула голову и с любовью посмотрела на тетю Марью. Та чуть заметно кивнула головой, — а может, это Кате показалось. А рядом за спиной Вера на ухо шепчет — да такое, от чего совсем дух захватило: «На крыльце Иван ждет, пойдешь иль нет?» Катенька с тревогой посмотрела на отца.
«Иди, — кивнула ей сестра. — Иди уж. Давно ждет — обидится».
Гости пели да плясали, а Катенька тем временем вышла со стопкой посуды на кухню.
Хоть и пьян Кузьма, да про младшую дочь не забывал: нет-нет да и скосит взгляд в ее сторону. А тут — посмотрел, а дочки — след простыл. Позвал Веру.
— Где Катенька?
— Да я послала ее с посудой грязной.
Вроде успокоился Кузьма, подкрутил рыжие, торчащие усы.
— Ты за ней поглядывай, дочка, я ее, хитрущую, знаю.
К Кузьме пробрался пасечник, одноногий Мокей Зябликов.
Он не один раз пытался что-то сказать, но никак ему это не удавалось: то жинка мешала, то другие опережали, то песня затягивалась.
— Вот ты, Кузьма, — Мокей, придерживаясь за стул, горделиво поднял голову, — сколь лет-то был первейшим… И тракторист-то ты, и механик, и полевод даже, и кузнец, каких поискать, и бог тебя знает, что ты такое… А теперь ты кто? Ну-ка скажи, кто ты есть?
— Пенсионер, — густо краснея, словно признавался в нехорошем, ответил Кузьма.
— Во-о! — торжествуя, протянул Мокей. — Пен-си-о-нер! А почему, дозвольте спросить: года подошли, старость одолела?
— Старость ни при чем, — обиженно пожал плечами Кузьма.