Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Меня неправильно поняли, — Волнов несомненно хитрил, поняв реакцию собрания, хотя и был уверен в своей правоте. — Да, Шелест прав! Не Румянцева в конце концов виновата… За волокиту кое-кого надо и наказать. Другое важно: колхоз не рассчитался с хлебопоставками! Вы понимаете, не рассчитался! Важен, так сказать, самый принцип, в коем — государственность и веление гражданской нашей совести — превыше всего. В этом аспекте и нужно расценивать руководителей.
— А Русаков не за государство болеет? — выкрикнул Шелест. — Рассчитаться с Румянцевой разве не государственное дело? Да разве мы не понимаем, что хорошо для государства;
— Товарищ Шелест! Ты свое отговорил, — призвал Чернышев и как-то подобострастно посмотрел на Волнова.
— Подумаешь, отговорил. Он в точку попал, — выкрикнул Мокей.
— Ну, хорошо, — сказал примирительно Волнов. — В колхозе разбазаривания нет. А как расценивать это? Я сегодня, например, от честных колхозников узнал о краже сортового зерна из зыбинских амбаров… Что скажет на это товарищ Русаков?
Зал замер. Уж очень ловкий ход приготовил Волнов.
— Это не разбазаривание, это — воровство, и мы вора найдем, — хмуро сказал Русаков.
— Желаю успеха, — с ироническим поклоном заметил Волнов, — но думаю, что здесь нужна посильная помощь госконтроля и райкома партии.
Вот так повернул человек!
«Началось… Значит, жди перемен, — отметил про себя Чернышев. — Столкнулись, как предсказывал я, двое на дороге, и никак не разойтись. Кому-то надо уступать… Сильный, конечно, подомнет слабого».
Думая так, Чернышев, однако, почему-то не считал, что Русаков уступит. И находил это нормальным. Конечно, если освободят агронома, хлопот вроде бы сделается меньше. Но это, пожалуй, выгода не для него — ведь не Волнову, а ему, Чернышеву, жить здесь, в Александровке.
В напряженнейшей тишине, гулко стуча протезом, к эстраде шел Мокей Зябликов.
— Подождите, Василий Иванович, я слово скажу. — Опершись поудобнее на палку, пасечник, словно собираясь с духом, пристально и с выдержкой осмотрел Волнова, затем, как ожегшись, отвернулся от него.
— А я, товарищи, с руководителями нашего сельского хозяйства не согласен! — категорически заявил он. — Несправедливы вы, товарищ Волнов! Старшего Русакова мы генералом коммуны не зря называли за его честную работу, и Сергей Павлович, значит, сын отца не позорит… С тех пор как он в колхозе, мы с урожаем… поднялся колхоз. Как же можно, товарищ Батов? В улье берегут рабочую пчелу… а вы, как я разумею, задумали того… снять Русакова.
— Правильно, Мокей! — закричали в зале. — Жми в том же духе!
Волнов сидел хмурый.
— Слыхал я такие разговорчики, — продолжал Мокей, — Мол, экономику колхоза поднимать надо, а поэтому колхозникам надо не за все работы платить, пусть кое-что и на общественных началах делают. Нет, Василий Иванович, живот — он есть живот…
— Дядя Мокей, ты не дома! — зло перебил старика Чернышев. — Чего шута здесь разыгрывать…
— Нет, Василь Иванович, не шута… Набей живот мне сначала, а потом работу требуй…
И Мокей, как бы подтверждая свои слова, веселовато похлопал себя по животу.
Клуб потряс громовой хохот… Смеялся и Русаков. Чернышев беспокойно задвигался за столом — боялся засмеяться. Батов широко улыбался. Даже Волнов покривился в бледной усмешке.
Мокей вертел головой, не понимая причины смеха. Что он сделал смешного? Да и сказал-то, что думал. Одну лишь сущую правду. Подумаешь, смешно!
Мокей Зябликов пожал плечами и, удивляясь, заковылял к своей скамейке.
— Ну
Стояла Матрена подбоченясь — как она делала всегда в таких случаях, когда надо было быть смелее.
— Человек я пожилой, может, что и не так, — заговорила она дальше о своем и повернулась к Волнову. — Не обижайся, товарищ Волнов, на мои слова, по-матерински скажу: нехорошо так, честное слово, нехорошо!..
«Боевая, однако, бабенка, а вот хлеб свой выбить у председателя не смогла…» — думал Волнов, слушая, как зарабатывала Матрена свою пшеничку, как не хотели ей платить и как «люди добрые, спасибо, похлопотали за вдову».
«Безобразие! Из партийного собрания сход устроили, — наливался гневом Волнов. — Разве это метод работы?»
Мысли его развеяло выступление механика.
— Для меня правда-матка главнее всего, — говорил Остроухов, нагловато красуясь перед залом. — Без совести человек жить не может, ибо она есть главная путеводная звезда. Мы за это жизнью на фронте расплачивались.
— Что верно, то верно! — вставил, хихикнув, Мокей.
«Ловко чешет, — бесстрастно глянул на оратора председатель колхоза. — Давай, пыли всем в глаза».
— Разве плохо, когда председатель думает о колхознике? — говорил Остроухов. — Когда он считается с партчастью и платит колхозникам долг? Да, трудно Чернышеву: с одной стороны, госпоставки, а с другой — Матрена. Но на то и мы, чтобы помочь ему.
«Ловко! — отметил про себя Чернышев, — Ну и прохвост ты, Ленька!»
Под возрастающий гул Остроухов продолжал:
— Но я хочу сказать о другом. О сугубо государственном, Михаил Федорович, — обратился он к секретарю райкома. — Урожай, хочешь не хочешь, а зависит от техники. Было время, когда МТС навязывала колхозам свои условия — нетерпимые, и передача техники в колхоз вроде и оправдана. Но так я понимаю, при этом не учтена одна сторона: сама техника, ее работоспособность в новых условиях. Если в 1957 году при МТС средняя дневная выработка на трактор была равна 5–6 гектарам, то в наши годы — только трем и шести десятым… — Остроухов поперхнулся, отпил глоток воды и посмотрел в бумажку. — Вот они каковы, дела! Непорядок. Мысль напрашивается: хочешь не хочешь, а не пора ли подумать о новой организации, пусть это будет техническая станция или еще что, но она сейчас необходима, позарез, и в то же время, чтобы она не повторяла старых недостатков МТС.
Кто-то весело крикнул:
— Леньку директором. Вот бы попьянствовал!
Механик сошел со сцены под едкие смешки; как ни ловко выступил он, а не верили ему. Без «новинок» Остроухов жить не мог. Но если механик нашел «новинку», значит, знает, где руки погреть. Кто-кто, а колхозники «знавали» Остроухова.
— Как механизатор, скажу, дело говорит механик, — неожиданная поддержка Шелестом Остроухова еще более удивила многих.
«Пора, брат, и тебе сказануть, если не хочешь плестись в хвосте, — посоветовал себе самому Чернышев. — Теперь почти ясно, что Русакова не скинут… Что ж, придется отметить его большую роль… Насчет опеки района и новой тракторной станции — хватит и того, что сказано».