Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Красивыми движениями рук пояснил свои мысли. Мысли не новые.
— Мне, думающему инженеру, как-то хочется подсказать городскому комитету… Назрел вопрос, без решения которого невозможно дальнейшее развитие нефтеносного района. Надо двигать шире, более детально осваивать новый район, вот этот…
Аболонский смело подошел к карте и показал рукой; на полусогнутом безымянном пальце Садыя увидела перстень, поморщилась. Аболонский улыбнулся.
— Продолжайте.
Аболонский предлагал создать новое промысловое управление:
— Конечно, расходы. Но государство свое возьмет.
Его слова покоробили Садыю. Что он этим хотел сказать? Пожалуй, ничего особенного, но она поняла подтекст его слов, в игривости Аболонского было неприятное желание «ущипнуть». Или, может быть, в дальнейшем сыграть на этом.
— Мы обсудим ваш вопрос, — удивительно спокойно сказала Садыя.
— Сознаюсь, — игриво, с надеждой улыбнулся Аболонский, — я в какой-то степени обговорил его с Мухиным. Если хотите, я его представлю в бумагах.
— Лучше в бумагах.
Ибрагимов ждал окончания надоедливого разговора. Он еще надеялся уговорить ее не ехать:
— Такой морозище. Если хотите, пошлем любого инструктора. Наконец, я сам.
— Нет, я должна сама. Только я. У Мухина есть намерение сделать Аболонского управляющим нового промысла?
— Вы все поняли?
— Чего здесь понимать, раз они все обговорили.
А почему Аболонский сослался на Ксеню и вспомнил Сашу? Ксеня ей всегда казалась умной, правда, порой чересчур экспансивной женщиной. А Сашу? Разве не для того, чтобы намекнуть на их какие-то интимные отношения и этим свести на нет влияние Садыи на решение вопроса? Мелкие люди всегда про запас берут из личного… Козырь. А Мухин точно определяет своих по духу, по настроению. Они уже заранее знают, что я буду против, потому что у нас разные взгляды на жизнь, на все то, что делает партия.
Было зябко, и Садыя подняла воротник.
Всю дорогу Садыя взвешивала свои и чужие поступки: она никого не обвиняла, ни на кого не сваливала, ей просто хотелось восстановить правду; теперь, когда многое из ее жизни ушло в прошлое, ей хотелось посмотреть на все это беспристрастно, без женской обиды.
«Какие ничтожные, мелкие людишки! Даже смерть человека они хотят использовать в своих корыстных целях. Саша не мог бы долго скрытничать. Если бы не смерть, он все рассказал бы сам…»
Может быть, в первый раз после долгих лет Садыя подумала об этом так просто и по-женски доверчиво. Женщину, кем бы она ни была, женские вопросы всегда волнуют.
В совхозе Садыя не поехала ни в контору, ни к управляющему, а остановилась около первого домика поселка.
Женщина, встретившая Садыю, немного растерялась. Садыя быстро освоилась с новой для нее обстановкой. Маленькая кудрявая девочка лет четырех послушно села на колени и попросила конфетку.
— Разве так можно у чужой тети?
— А почему же нельзя, — улыбнулась Садыя, — вот только конфетки у меня нет. Дети мои взрослые, я давно не таскаю в карманах сладостей.
— А у меня вот… — улыбнулась женщина и показала на жилье свое. Слово за слово — и они как-то быстро сошлись.
— Это
И вдруг почувствовала в Садые человека с душой, который поймет ее, да и, как не здешний человек, не разнесет по совхозу женскую боль.
— Не осуждаю. Не виноват он. Так вышло, нашла слабинку его, уж очень доверительный душой был, как ребенок. Обманом завлекла. А потом, зная его простодушие, играла на человеческой жалости. Мы сами, женщины, виноваты. Чего там! Говорил он мне: давай возьмем ребеночка, своего нет, — он не виноват… Може, и взяла бы, да от матери не возьмешь. А она ходила, пороги била, требовала. И умер под рождество. В лесу простыл. Умер. На душе ничего плохого не осталось. А разве можно человека, попавшего в беду, казнить и после смерти? Не кобель он. Кобелей я наших знаю всех здесь. Вот у Фроськи… ему бы я и после смерти не простила.
Она поправила платок, вытерлась краешком. В движениях жилистых рук, тела, лица этой женщины Садыя угадывала большую волю, и ей все больше нравилась эта женщина.
— Мужа жду. Вот сам придет на обед, все выложит. Как пришел новый управляющий, одно безобразие!.. Ну-ка, Роза, надень фартук! За этого, Розиного отца, я вышла по нашей женской слабости. За непутевого он слыл здесь, зашибал. Опустился парень без жены; деньги попали — на выпивку. С голодухи хватит — ноги и повело. Однажды утром пошла за водой, а он на помойке. Вот честное слово!
«Милый ты мой, ты еще совсем хороший, а тебя на помойку выкинули, батюшки! — смеюсь, а сама его чуть живого домой притащила, вымыла в корыте, кое-что из одежды нашла. Шефство взяла. И пить перестал. Говорит: давай поженимся. Посмотрела в нутро: а что? Человек как человек: обходительный, с душой… и люб, конечно… Вот оно как в жизни бывает».
На крылечке застучали сапоги, радостно взвизгнула собака.
— Вот он идет.
Садые долго не пришлось выпытывать.
— Хорошо, что вы в субботу приехали, — заметил хозяин. — Хотите, я сам вечерком покажу, как свинью будут свежевать. Пустило наше начальство своих свинок в общее стадо. Плохие ли, хорошие, а завтра базар, выберут лучшую да заколют. Походите по людям, больше узнаете.
И походила Садыя по людям.
— Вот прислал Пенкин на нашу голову. От людей морду воротит, только кричит. И с добрым словом не подходи. На важные должности своих тянет, кому на руку его делишки. А кто правду скажет, тому по зубам.
Особенно понравился Садые молодой паренек, кареглазый, доверчивый и прямодушный, секретарь комсомольской организации; он, путаясь в словах, все время терялся и чувствовал себя виновато:
— Поставили мы на комсомольском собрании вопрос об управляющем. Вишь, не в компетенции. Мы написали в горком партии. Пока молчат. Партийная организация у нас здесь маленькая: ячейка. Парторг в больнице около двух месяцев лежит, язва, что ли, а замещает его кладовщик, его надо самого гнать, спился… Кто посильней, на буровые ушли. Я понимаю нашу задачу…