Генерал Империи
Шрифт:
Глава 10
1916 год, 14 ноября, Москва
Москва задержала Максима основательно.
Новость о восстание в Петрограде вынудило его начать подготовку к сложной силовой операции по наведению порядка. Требовалось дать людям отдохнуть, отремонтировать технику после огромного перехода и боевых операций, да и пополнить запасы топлива с боеприпасами не мешало.
Но это все мелочи по сравнению с тем, что Максим растерялся. Впервые в этом мире по-настоящему растерялся. Поэтому и постарался отвлечься в мелких суетных заботах, чтобы не подорвать доверие людей к нему.
Как-то так
Раз и все.
Гудящая пустота.
Керенский мертв, как и все Временное правительство. Брусилов тоже, и заменить его не кем. Так уж сложилось, что у Юго-Западного фронта не было нового лидера, способного устроить большинство полевых командиров. В итоге там стоял Каледин не потому, что он был подходящей личностью, а потому что его поставил Максим…
Черноморский флот… он центром сил не был, держась максимально пассивной позиции. И этой осенью он при первом случае перебежал на сторону «обычного генерала». Балтийский флот? Николай Оттович фон Эссен был личностью и очень значимой, но он оказался тяжело ранен после славной победы и в ближайшее время не мог руководить своими людьми. Телеграфировали, что слег совсем слабый. Много крови потерял в бою, да и возраст сказывался.
Кто еще? Ренненкампф? Но с ним тоже все было не так однозначно… Выйдя на определенный политический уровень он достиг предела своей компетентности и стал предельно осторожен. В военных операциях он еще старался не зевать, но вот в политике – увы. Более того, он старался быть подальше от всего этого.
Оставались, конечно, еще эти революционеры, но никаких значимых вождений, популярных в народе они не имели. Более того, судя по слухам, приглашали Меншикова к переговорам, дабы его сделать своим символов. Своим флагом. И все. Больше никого не имелось общеимперского масштаба.
Максим оказался в пустом поле совершенно дезориентирован.
Куда идти? Кто виноват? А главное – что ему делать?
Наш герой вдруг осознал весь ужас своего положения, которое вышло далеко за рамки обычного, пусть и очень удачливого полевого командира. Когда ему дали статус вассального Великого князя Вендского он не переживал. Это ведь чистая формальность. Игра юридическими нюансами, чтобы закрепить землю за собой. Когда он уже сам качал права и отжимал по полной программе себе титулы царя Иерусалимского, Восточно-Римского, Богемского и Вендского, то не воспринимал это в серьез. Скорее понарошку. Как игру какую-то. Просто чтобы хапнуть любой ценой максимум. Без оглядки на завтрашний день.
А теперь его что-то придавило к земле… практически распластало…
И ладно окраины, которых он себе завоевал. Но что ему делать с Россией? Вон – все вокруг в рот заглядывают и шушукаются о том, что у него дескать план есть и все будет хорошо. А почему хорошо? А потому что он никогда не проигрывает… И куда деваться в такой позиции? На войне было как-то проще. Вот враг. Вот друг. И наше дело правое. А тут? У нашего героя голова шла кругом от мыслей, и навалившейся на него ответственности… Он держался, благо, что запас по клиренсу и прочности у «давно и изрядно протекающей крыши» у него имелся значимый. Но надолго ли его хватит? Да и ошибок
Придя в Москву, Максим занял ключевую позицию – кремль. А точнее большой кремлевский дворец. Да и где ему еще было останавливаться? В гостинице? Корпус и так едва-едва влез в город, совершенно не готовый к такому нашествию. Все-таки не май месяц и людей на улице не оставишь.
Поэтому в это очередное, напряженное утро, Максим Иванович Меншиков сидел в занятом им кабинете, и работал. Рядом находилась Татьяна и дети. Она после их примирения в Константинополе старалась быть постоянно рядом. И детей держать на виду, чтобы постоянно перед его глазами мелькали. Благо, что те сильно не шумели и любили чем-то увлекшись, тихо играть.
– Максим Иванович, – произнес вошедший после стука адъютант, – к вам делегация пришла. Принять просят.
– Делегация?
– Как есть делегация.
– И кто такие? Что им надобно?
– Как бунтари Земский собор разогнали в Петрограде, так они в Москву и подались. Вот теперь к вам пришил. А что надо, мне неведомо. Молчат. Вас просят.
– Не нравится мне все это, – тихо произнесла Татьяна, лицо которой напряглось. На улице действительно было излишне шумно. Явно много людей собралось. Пока дверь адъютант не открыл – она и не замечала.
– Останься с детьми, – произнес Меншиков супруге, вставая и подхватывая лежащий на столе пистолет, с тем, чтобы убрать его в кобуру. Заряженный и взведенный.
– Нет! – Решительно произнесла Татьяна Николаевна, также вставая.
– Что нет?! – Нахмурился Максим. – Это может быть опасно.
– Я… нет мы, пойдем с тобой.
– Вздор!
– Ты думаешь, что нас защитишь, оставляя тут? – Набычившись, спросила она. – Нет! Если с тобой что-то случится, нам тоже не жить.
– Что ты несешь? – Еще сильнее нахмурился наш герой, вперившись упрямым взглядом в переносицу супруги.
– Я пойду с тобой. Я возьму на руки Павла, ты бери Петра. И пошли. Не спорь со мной, пожалуйста. Я чувствую, что так будет правильно. Так нужно.
Поколебавшись несколько секунд, Меншиков сделал несколько шагов и решительно подхватил на руки старшего в двойне.
– Спасибо, – нежно улыбнувшись и поцеловав его в щеку, сказала Татьяна. Подхватила Павла и последовала за супругом.
Вышли на Красное крыльцо и остановились.
Перед ними была толпа человек более чем в тысячу человек. Пару сотен – солдат и офицеров корпуса. Остальные – уважаемые люди в небедной одежде. В отличие от Учредительного собрания 1917 года этот Земский собор практически не имел в своем составе левых. Обостренное противостояние Керенского со своими вчерашними союзниками привело к блокированию им таких кандидатур. Он находил способ отказывать им в регистрации или разворачивал по другим причинам. Главное – не пускал. Поэтому созыв получился либерально-буржуазный с некоторым налетом аристократии. А потому крайне испуганный действиями восставших в Петрограде.
Впереди с какими-то подносами, накрытыми тряпицами стояли самые именитые из делегатов съезда. Среди прочих был и Гучков. Ярый и деятельный бонапартист, он выброшен из Временного правительства Керенским через неделю. Потому, видимо, и выжил. Ибо восставшие не постеснялись и расстреляли всех, кого смогли поймать из числа Временного правительства. Гучков же, как лицо пострадавшее от козней Керенского, отделался легким испугом.
– Максим Иванович, – произнес Александр Иванович, выступив в перед, – в этот грозный для всей России час мы пришли к вам, чтобы просить о великой милости.