Генерал-фельдмаршал Голицын
Шрифт:
К этим-то модным лавкам и льнули прекрасные паненки, и самая прелестная из них, по мнению молодого Шереметева, любимая фрейлина королевы Марии Казимиры Кристиночка. Для нее у Бориса Петровича ни в чем не было отказа — амур! Впрочем, Он знал, что Королева обожала свою фрейлину за ее чисто французский задор, веселый нрав и безупречный политес. И, главное, Кристиночка была парижанкой по крови, волей судьбы занесенной семьей гугенотов в Польшу. Ведь и сама королева Марыся по происхождению была дочерью французского дворянина и приехала когда-то в Польшу из Парижа в свите Марии Гонзаго, будущей жены короля Владислава. В Варшаве молоденькая француженка быстро расправила
«И не стал бы мой дурень королем, не сумей я перессорить на сейме всех знатных польских магнатов: Потоцких и Любомирских, Сапег и Радзивиллов! Да опять же турки захватили всю Подолию, угрожали Кракову и Варшаве, вот и пришлось сейму кликнуть королем знаменитого воина! — улыбнулась про себя пани Марыся. — Ведь король-то мой только на поле брани король, а в делах высокой политики он всегда моему совету послушен. Вот и сейчас от меня зависит — впустить ли этого необычного московита в боярской шапке и французском парике в кабинет Яна или не впустить!»
Королева не без удовольствия оглядела рослого, представительного Шереметева, ловко согнувшегося перед ней в изысканном версальском поклоне. По-женски позавидовала своей любимице Кристиночке: «А москаль-то и впрямь хорош! Впрочем, какой он москаль! Прежние послы-московиты уставят тупо брады и бьются за каждую буковку в многочисленных титулах своего государя. А сей московит даже по одежде — в золоченом версальском кафтане, длинном парике с буклями а-ля Картроз — словно не из Москвы к нам заявился, а прискакал прямо из Версаля. И по-польски так и сыплет, да и за картами умеет ловко перехватить ручку и поцеловать так, что жар в щеки бросается!»
Королева прикрыла глаза, усмехнулась — за одну осень московский посол проиграл ей в карты тысячи злотых! И проигрыши те были не случайными, а со значением! Но, как всякая игра, она рано или поздно имеет конец.
Мария Казимира важно протянула Борису Петровичу руку для поцелуя. Затем указала на потайную дверцу в кабинет короля и доверительно шепнула:
— Идите, mon cher, король вас ждет!
Ян Собесский, впрочем, поджидал русского посла с большим раздражением. Уже третий месяц после вручения верительных грамот этот московит маячит при дворе и в делах своих куда преуспел — втерся в доверие к Марысочке, одарил всех фрейлин и гетманов соболями, и даже гайдуков и тех не забыл. А Марысочке подарил роскошные горностаевые меха и объяснил, что горностай, мол, символ высшей власти. И Марысочка, невинная душа, горностай от посла приняла, не ведая, что москаль он и есть москаль — без должного расчета ничего не сделает! А расчет у московита простой: вырвать ратификацию короля под договором о вечном мире и заставить Польшу навсегда примириться с потерей Киева. И как это Марысочка не поймет — не расположение Собесских нужно русскому послу, а Киев, Киев, золотой Киев! Правда, у Марыси и коронных гетманов есть и политичный и военный резон: татарские орды стоят у Перекопа, турками взят Каменец-Подольск, а от Подолии до Львова рукой подать!
И, как всегда, большие магнаты в трудный час разбежались по своим замкам, и с королем осталась только
Собесский вздохнул, вспомнил последний разговор с Марысей.
— Киев уже тридцать лет как не наш, да и видел ли ты, Ян, Киев? — спросила этой ночью женушка.
— Видел только однажды, в детстве! — признался Ян, вспомнив, словно сквозь туман, позолоченные главы киевских храмов.
— Да ведь детство-то давно прошло, а татарская орда вот-вот и под стены Львова прискачет и нашу фамильную местность Янов разорят! — нашептывала Марыся ночью.
И о том же твердил пан канцлер утром. И доводы эти Ян Собесский разумом понимал, но сердцем — нет, сердцем не хотел расставаться с Киевом.
— Даже Болеслав Храбрый хотя и взял Киев с помощью князя-изменника, Святополка Окаянного, но возвернул его законному владельцу Ярославу Мудрому! — блеснула за утренним кофе Марысенька знанием истории.
— Сколь учена моя женушка! — восхищенно взглянул Ян на свою Марысеньку. — И откуда у нее эти исторические познания? — Знал бы он, что Борис Петрович много ночей твердил о том Кристиночке, а та передавала сии исторические аллегории своей госпоже.
Болеслав Храбрый был, конечно, любимым героем в польской истории для храбреца Собесского, но куда более важным оказалось для него утреннее сообщение гонцов с границы — орды крымцев идут на Галичину, а турки тем временем снова грозят Вене. И только выступление Москвы остановит крымского хана!
— Ну что ж, коль даже Болеслав Храбрый уступил Киев Ярославу Мудрому, уступлю и я сей златоглавый град московитам» плачу горько, но уступаю! — тяжело поднялся Собесский из-за лакированного кофейного столика, доставленного Марысе прямо из Парижа. И сказал канцлеру зло: — Зови своего Шереметева — дам решающую аудиенцию.
Когда Борис Петрович вплыл в королевский кабинет, Ян Собесский стоял у окна и грустно взирал на оголенный пустой сад.
Вынырнувший из тени канцлер почтительно доложил:
— К вам русский посол, ваше величество!
Седовласый витязь величественно повернулся к Шереметеву. Держался по виду грозно, но на седой ус скатывалась предательская слеза. Король Ян смахнул слезу не скрывая. И грамоту о вечном мире между Польшей и Москвой подписал твердой рукой. Канцлер тут же приложил к ней гербовую печать Речи Посполитой. Борис Петрович склонил голову в благодарственном поклоне и почтительно сообщил Собесскому:
— Пришла последняя почта из Москвы, государь. Наш канцлер князь Василий Голицын сообщает, что великие цари Иван и Петр и правительница Софья объявили уже нынче поход на Крым.
— И кто же Поведет войско? — оживился Собесский.
— Сам князь Василий и поведет… — Шереметев едва не пожал плечами, поелику о полководческих дарованиях Софьиного фаворита в Москве никому не было ведомо.
— Передай мой совет князю: пусть держится в походе Днепра. По себе ведаю, без воды идти сухой степью на Крым — гиблое дело! — Как настоящий воин, Собесский сразу начертал удобный путь для московской рати на Крым.
Совет знаменитого полководца Борис Петрович в Москве доверительно сообщил князю Василию. Но Голицын горделиво отмахнулся: «У меня свой план, боярин!» И летом 1687 года повел московское войско напрямую через голую степь, где и попал на жаркие июньские пожары. Но Борис Петрович, щедро награжденный правительством Софьи за ратификацию вечного мира, — пожалованный ближним боярином и наместником вятским, — в этом первом Крымском походе не участвовал.