Генерал Ермолов
Шрифт:
— Дети, вперед!
Солдаты, которым стегало в лицо свинцовым дождем, стоили и нерешительности.
— Вы стоите? — воскликнул Тучков. — Я один ПОЙДУ!
Он схватил полковое знамя и кинулся вперед. Картечь
пробила ему грудь. Ревельцы подхватили знамя и бросились прямо на пушки.
Судьба Тучковых беспримерна. Три родных брата, достигнув генеральских чинов и пройдя невредимо многие войны, почти в одно время окончили свое поприще. Один, израненный штыками, полонен близ Смоленска, двое пали на Бородинском поле. Мать их лишилась зрения от слез, а юная супруга
Желая во что бы то ни стало сломить русских на их левом фланге, Наполеон поставил здесь более четырехсот орудий. Под их прикрытием пехота и конница возобновили наступление на Багратиона. Французы смело атаковали наши позиции, отвагой своей вынуждая похвалы у самого Багратиона. Видя невозможность остановить неприятеля ружейным и пушечным огнем, Багратион приказал идти в штыковую атаку.
Заскрежетало железо о железо, завязался кровопролитный бой. Кажется, все усилия храбрости истощились, и уже нельзя было отличить французов от русских. Конный, пехотпнец, артиллерист — в пекле сражения все перемешалось:
бились штыками, прикладами, тесаками, банниками; попирая ногами павших, громоздили новые тела убитых и раненых. Вражеские всадники, увлеченные запальчивостью, были захвачены в глубоком тылу. Героически сражались наши пушкари. Верные своему долгу, они ложились на пушки; часто, лишась одной руки, канонир отбивался другой. У подножия редутов лежали русские, немцы, французы. Истекая кровью, они язвили друг другу, а иные, случалось, грызлись зубами…
Багратион личным бесстрашием ободрял и вел вперед солдат. Черепок ядра ударил ему в правую ногу и пробил берцовую кость. Боготворимый войсками, князь Петр Иванович хотел утаить от них тяжкую рану и превозмочь боль, но кровотечение отняло у него силы. Зрение его помрачилось, он едва не упал с лошади.
Эта потеря была невосполнимой.
Увозимый с поля боя, теряя по временам сознание, Багратион заботплся о распоряжениях, посылал к Коновницыну узнавать о происходившем и останавливался в ожидании ответа. Состояние его было тяжелое. Подозвав к себе одного из адъютантов, он отправил его к Барклаю-де-Толли со словами примирения. Честная, солдатская душа его сказалась в эту минуту во всей своей чистоте. Барклай, узнав о смертельном ранении Багратиона, поскакал по позиции, ища смерти. Под ним пали пять лошадей; все его адъютанты, кроме одного — Левенштерна, были убиты и ранены, а он был невредим…
Оставшись старшим после Багратиона, Коновницын послал гонца к Раевскому, приглашая его в Семеновское для принятия команды. Тот отвечал, что не может отлучиться, так как едва держался под ударами корпуса вице-короля Италии Евгения.
При начале боя на левом крыле русских корпус Богарнэ стоял близ Бородина. Наполеон приказал ему прорвать центр русской армии.
С тремя дивизиями своего корпуса и кавалерией Груши Богарнэ перешел Колочу, направляясь прямо на Курганную батарею, защищаемую Раевским. Ее прикрывали четыре пехотных полка дивизии Паскевича.
Раевский расположил войска таким образом, чтобы при атаке неприятеля на курган взять
Оттеснив стрелков, засевших в кустарнике, войска вицекороля двинулись на батарею. Восемнадцать орудий и стоявшие по сторонам конноартиллерийские роты поражали их метким огнем. Неприятель не колебался. Выстрелы русских артиллеристов ежеминутно становились все чаще, заряды истощались, густой дым закрыл неприятеля.
Вдруг в пороховом дыму французские солдаты перелезли через бруствер и оказались на Курганной высоте. Неприятель не мог употребить в дело захваченные им восемнадцать орудий, так как при них не было зарядов. Но по обеим сторонам занятой батареи французы стали подвозить и лстанавливать свои орудия для поражения отступающих войск Раевского.
Наступил решительвый момент великой битвы. Казалось, только одно усилие — и неприятель восторжествует.
Кутузов в своей белой фуражке и расстегнутом на животе сюртуке сидел на скамейке подле батареи, возле селения Горки. Ни рев орудий, ни падавшие вблизи ядра не смущали его.
Он был незримым центром всего происходившего теперь на семиверстном пространстве Бородинского поля. Все вокруг двигалось, суетилось, перемещалось, спешило, волновалось, требовало внимания, ответа, помощи. Он один выглядел воплощением неподвижности и спокойствия, словно знал все наперед. Вот почему он мог позволить себе расслабленно и спокойно сидеть на скамейке, подставив пухлое лицо с орлиным носом августовскому ласковому солнцу. Рядом томился Ермолов, которому Кутузов запретил от него отлучаться. Равно как и начальнику артиллерии 1-й армии Кутайсову, чья горячая храбрость уже увлекла молодого генерала в самое горнило опасности, за что главнокомандующий на него долго досадовал.
Время уже клонилось к полудню; Ермолов тихо переговаривался с Кутайсовым о том, что назначенный командующим 2-й армией генерал Дохтуров, при всей его холодности и равнодушии к опасности, не заменит никак Багратиона.
К Кутузову подъехал любимец военного министра Вольцоген.
— Ваша светлость, — заговорил он своим резким, скрипучим голосом, — по поручению его высокопревосходительства генерала от инфантерии Барклая-де-Толли вынужден сообщить, что сражение проиграно! Наши важнейшие пункты в руках неприятеля, и войска расстроены.
Кутузов, словно не понимая, сперва молча рассматривал Вольцогена, а потом начал говорить все громче и громче ударяя по скамейке пухлым старческим кулаком.
— Милостивый государь!.. Да как вы смеете!.. Все это вздор!.. Поезжайте и передайте Барклаю… Что касается сражения, то ход его известен мне самому как нельзя лучше. Неприятель отражен во всех пунктах!..
Эти слова, словно ледяной душ, остудили главнокомандующего 1-й армией. В течение всей битвы он более не посылал адъютантов с подобными донесениями. Спокойствие Кутузова, его безграничная вера в стойкость русского солдата передавались всем.