Генерал Ермолов
Шрифт:
Соединяться уже было не с кем. После труднейшего тысячеверстного марша в рядах русской армии оставалось 35 000 человек. А всего в пяти переходах находилась 150-тысячная армия Наполеона, готовившаяся нанести сокрушительный удар. Справа был многоводный Дунай, слева — высокие Альпы, а позади, до самой Вены, — никаких резервов. Только далеко, у Варшавы, двигалась в Австрию 50-тысячная Волынская армия Буксгевдена.
Узнав о капитуляции Мака, Вена в ужасе онемела.
Александр I в крайней тревоге писал русскому главнокомандующему: «После бедствий австрийской армии вы должны находиться в самом затруднительном положении.
Что же Кутузов? Осторожный и неторопливый, он не выступал из Браунау, выжидая действий Наполеона. Он уже разгадал его замысел — прижать русских к правому берегу Дуная, окружить и уничтожить. Единственным выходом было отходить на соединение с армией Буксгевдена, постоянно тревожа при этом превосходящие силы Наполеона и изматывая их.
При общем унынии союзников Кутузов хранил обычное свое хладнокровие, неизменное в неудачах и успехах. Предводимое им войско нетерпеливо стремилось сразиться с Наполеоном, исполненное славных воспоминаний об одержанных за шесть лет до того победах над французами.
Глубокая осень и беспрерывные дожди обратили дорогу в кисель. Серые колонны пехоты устало плелись, бесконечной лентой вытекая из-за безлесной выпуклости, которая то затягивалась кисеей частого холодного дождя, то освещалась лучами пробивающегося солнца.
Вблизи узенького моста через речонку Траун, впадающую в Дунай, Ермолов приятельски беседовал с гусарским полковником, держащим в поводу лошадку мышиной масти.
И белые спущенные, в складках, широкие чачкиры, и синий — как у всех мариупольцев, — опушенный мерлушкой ц расстегнутый ментик, и белый со стоячим воротником доломан, и даже кивер с высоким султаном из белых перьев — все было забрызгано у гусара уже высохшей грязью.
Грязь присохшими лепешками лежала и на его круглом лице с молодцевато подкрученными усами.
Вместе со своим Мариупольским полком, который входил в отдельную бригаду генерала Милорадовича, Василий Ивагович Шау был назначен в подкрепление арьергарду.
— Не скрою, Алексей Петрович, — говорил Шау, придерживая за уздечку лошадь, — я испытываю некоторое злорадство от полной конфузии австрийцев под Ульмом и ее питаю к ним ни малейшей доверенности…
— Еще бы! — живо отозвался Ермолов, чистый темнозеленый мундир, белые суконные штаны и сверкающая медью каска которого разительно отличались от одежды Шау. — Давно приметно, что австрийские генералы столько же действуют нечистосердечно, сколько их солдаты дерутся боязливо!
— Слишком уж добросовестно восприняли они тот урок, который преподал Бонапарт генералу Маку…
Ермолов, огромный, слегка огрузневший в свои двадцать восемь лет и уже с заметной сединою в темных волосах, усмехнулся.
— Я видел этого героя. Он явился в Браунау к нашему главнокомандующему с головою, повязанной белым платком. В дороге опрокинута была его карета, однако же так счастливо, что голова Мака все же оказалась целой. Он и тем заслужил удивление, что скоростью путешествия опередил даже самое молву. Австрийская армия, богатая на подобные примеры, кажется, никогда
— А им, — кивнул Шау на колонны, — приходится теперь расплачиваться за глупости наших союзников…
Пехота, стуча по мосту, брела на другой берег Трауна.
У иных мушкетеров и гренадер вместо положенных смазных круглоносых сапог были подвязаны к родительским подошвам куски сырой кожи или даже пучки соломы. Нестройно колыхались густые черные султаны на круглых шапках.
Ни песен, ни шуток, ни даже перебранки не доносилось из рядов: измотанные переходами солдаты ожидали только одного — привала. От города Ламбаха, где произошла первая схватка с французами, отступала дивизия генерал-лейтенанта Дохтурова.
— Да, впереди самые жаркие денечки, — вздохнул Ермолов. — Бонапарт сидит у нас уже на пятках… И знаешь что, Василий Иванович, — предложил он, — давай дадим друх другу слово. Если представится случай — действовать имеете!
Гусар протянул ему жесткую грязную ладонь:
— Слово офицера, что приду к тебе на помощь!
Они обнялись. Шау с небрежной ловкостью взлетел в седло и, понукая лошадку, тронулся навстречу движению пехотных колонн, туда, где за возвышенностью стоял его Мариупольский гусарский полк. Ермолов с завистью поглядел ему вслед.
Что и говорить! Главнокомандующий не забывал своего обещания и все время помнил о Ермолове, доверив ему кроме конной еще две пешие роты артиллерии, которые составили резерв армии.
Конечно, назначение почетное. Но оно привязывало подполковника к главной квартире, лишало возможности участвовать в схватках и обрекало батарейцев на дополнительные невзгоды в этом и без того голодном походе. Артиллерийский резерв Ермолова всегда оказывался последним при раздаче продовольствия солдатам и корма лошадям. Алексей Петрович просил о присоединении его команды к какому-нибудь из корпусов, но Кутузов не изъявил на то согласия, сказав, что имеет на него особые виды…
Пехотная колонна кончилась, показался казачий отряд, а за ним — артиллеристы. Отряд Ермолова опять отступал, опять не был назначен в дело. Но что это? К Алексею Петровичу что было мочи скакал Горский.
— Французы теснят наш арьергард! Нам велено идти с поспешностью им навстречу!..
Ермолов снял каску и размашисто перекрестился.
— Господи, спасибо тебе!.. В огонь, Харитоныч, в огонь!..
Арьергард русских был стремительно атакован маршалом Мюратом у местечка Амштеттен. Нападение оказалось столь опасным, что Кутузов лично выехал к месту сражения. Несмотря на храбрость, с которой дрались Киевский и Малороссийский гренадерские и б-й егерский полки, несмотря на все усилия князя Багратиона, французы теснили русских.
Кутузов отдал приказание отряду Милорадовича вместе с артиллерийским резервом Ермолова немедля выступить на помощь.
Пройдя со своей ротой густой еловый лесок, Ермолов увидел, что на дороге, ведущей к Амштеттену, в беспорядке скопились толпы отступающих. Все перемешалось, и рядом с красными погонами малороссийцев мелькали белые погоны киевцев и шинели без погон егерей. Артиллерия также была сбита со своих мест, и в потоке, увлекаемые общим движением, всплывали то орудие, то зарядный ящик, то фура, тащимая лошадьми. Приметив в стороне возвышенность, которая господствовала над местностью, подполковник крикнул Горскому: