Генерал Деникин
Шрифт:
«Мы с уверенностью учитывали, что революция понизит боеспособность русской армии, наши предположения осуществились».
«На всем огромном протяжении фронта постепенно установились оживленные отношения между неприятельскими и нашими окопами. Мы продолжали укреплять в русской армии жажду мира».
С момента переворота германский Генеральный штаб систематически проводил политику братания на русском фронте. Методичные немцы выработали соответствующие инструкции для своего командного состава, посылали в русские окопы надежных людей, знавших русский язык. Пропаганда мира шла по определенному трафарету - говорилось о бесцельности войны. Пораженческая литература, изготовленная
Ту же идею - превращения внешней войны и замену ее классовой борьбой внутри России - проводил с невероятной энергией приехавший из Швейцарии через Германию в «запломбированном вагоне» Ленин.
«Отправлением в Россию Ленина, - писал генерал Людендорф, - наше правительство возложило на себя огромную ответственность. С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание: «Россия должна была пасть!»
Перед отъездом из Швейцарии Ленин произнес в Цюрихе прощальную речь, назвал Керенского предателем революции, а меньшевика Чхеидзе, председателя Петроградского Совета, изобразил как человека, вступившего на путь предательства. И, тем не менее, Чхеидзе от имени Совета приветствовал Ленина ночью 3 апреля на Финляндском вокзале, где под звуки «Марсельезы» выставлен был ему почетный караул и собралась большая толпа единомышленников, сочувствовавших и просто любопытных.
В медовый месяц русской свободы Временное правительство не противилось приезду человека, который боролся за его свержение.
На следующий день, 4 апреля, Ленин формулировал свои знаменитые Апрельские тезисы. Вкратце содержание их сводилось к следующему: республика, появившаяся в результате февральской революции, - не наша республика, война - не наша война. Цель большевиков - свергнуть империалистическое правительство и, начав классовую борьбу, превратить мировую войну в мировую революцию и добиться диктатуры пролетариата. Конфисковать земли частных владельцев, провозгласить национализацию всех земель в стране и т. д.
То, что сказал Ленин, ошарашило не только умеренных социалистов, но сконфузило даже его единомышленников. Противники Ленина с удовольствием потирали руки. Считая его проповедь бредом сумасшедшего, они надеялись, что он окончательно себя скомпрометировал.
Среди офицеров приезд Ленина вызвал возмущение. Возмущались, собственно, не Лениным с его выпадами против правительства, с его предательским поведением во время войны и призывом к гражданской распре. Возмущались правительством, давшим Ленину право вернуться в Россию. На Ленина в те апрельские дни одни смотрели как на платного немецкого агента, другие - как на лунатика, марксистского начетчика, фанатика и маньяка. Никто не понял опасность угрозы, исходившей от него.
А то, что говорил Ленин, не было гласом вопиющего в пустыне. Он оказался глашатаем и неоспоримым вождем движения, которое ложными и несбыточными обещаниями гальванизировало доверчивых людей до предельной глубины. Как ураган, ворвалось оно в мировую историю, направив ход ее в новое русло и оставив неизгладимый отпечаток на дальнейшем ее развитии.
6. Разложение
Почти одновременно с уходом Гучкова распался первый состав Временного правительства.
В области внешней политики Милюков не мог мириться с социалистической формулой мира без аннексий и контрибуций. Против него началась травля Совета, и он принужден был подать в отставку.
Князь Георгий Евгеньевич Львов, бывший председатель Всероссийского земского союза, который, как и Гучков, приобрел во время войны репутацию дельного организатора, временно остался на посту Председателя Совета Министров и министра внутренних дел. Как и Гучков, после революции он оказался не на высоте положения.
В 1920 году, когда А. И. Деникин, покинув Россию, жил несколько месяцев в Англии, в разговоре с Милюковым, принимавшим деятельное участие в формировании Временного правительства, он спросил его: почему, собственно, безликий князь Львов стал премьером. На что Милюков откровенно ему ответил:
«Выдвигались два кандидата: один - заведомая жопа, а другого хорошо еще не знали».
Этим не совсем научным, но зато образным определением качеств первого премьера Временного правительства (записанным в неопубликованной рукописи А. И. Деникина) профессор Милюков осветил любопытную историческую подробность.
Как мы знаем, февральская революция явилась неожиданностью для всех. Однако еще с начала 1916 года и Милюков, и другие члены прогрессивного блока намечали состав министерства общественного доверия, которое, по их расчетам, должно было без революции сменить отжившее и негодное старое правительство. Список кандидатов, как писал историк С. П. Мельгунов, «не был устойчивым и твердым - он зависел от конъюнктуры дня». Но когда 1 марта под давлением событий пришлось наконец, всерьез задуматься над составом Временного правительства, то на помощь пришли заранее составленные списки кандидатов, где князь Львов намечался на пост Председателя Совета Министров. И здесь, на примере князя Львова, становится очевидной та необдуманная беспечность, с которой русские либералы подошли к кардинальному для них вопросу о выборе подходящих членов нового правительства.
Павел Николаевич Милюков (1859-1943) - ученый-историк, свидетель и участник больших событий, внес своими многочисленными печатными трудами чрезвычайно ценный вклад в русскую историческую и мемуарную литературу.
Но Милюков в роли политика проявил весьма мало дальновидности. Не желая падения монархии, а, стремясь лишь к ее изменению в строго конституционном направлении, своими думскими речами в 1916 году Милюков больше, чем другие, способствовал подрыву авторитета трона. А когда расшатанный трон, наконец, повалился, он бросился поддерживать его и уговаривать брата отрекшегося царя не отказываться от престола.
Заранее обдумывая и намечая преемников старой власти, он выставил на роль Председателя Совета Министров и министра внутренних дел кандидатуру почти неизвестного ему князя Львова, которого сам Милюков впоследствии обозвал человеком «гамлетовской нерешительности, прямо противоположным тому, что требовалось от революционного премьера».
Когда давление слева и надвигавшаяся волна анархии стали размывать шаткие устои буржуазного Временного правительства, то, несмотря на все происшедшие в стране перемены и на начавшийся развал Российской империи, Милюков, предаваясь нереальным мечтаниям, упрямо продолжал настаивать на Константинополе и проливах, на том, чтобы они отошли после войны к России согласно секретным договорам между союзниками и царским правительством.