Гектор Сервадак

Верн Жюль Габриэль

Как заметил Сервадак, своеобразный характер этого действующего вулкана служил счастливым предзнаменованием, вселяя надежду, что извержение будет длиться бесконечно долго. Любая крайность — будь то в человеческом чувстве или явлении природы — обречена на быстротечный конец. Всесокрушающие бури, равно как и неистовые страсти, никогда не бывают продолжительными. А здесь жидкий огонь струился так безбурно, так спокойно, что, казалось, его питает неистощимый источник. Тому, кто посетил Ниагарский водопад и любовался его водами, мирно ниспадающими по ступенчатому ложу потока, и в голову не придет, что они когда-нибудь прекратят свой бег.

Нечто подобное испытывали и люди, стоявшие на вершине галлийского вулкана, и поэтому не хотела верить, что дана из его кратера не будет течь вечно.

Этот же день был примечателен переходом одной из стихий Галлии в новое физическое состояние; на сей раз способствовали этому сами колонисты.

После их окончательного переселения с острова Гурби на Теплую Землю им было необходимо ускорить замерзание Галлийского моря. Путь по льду облегчал сообщение с островом, выиграли бы от этого и охотники, получив более обширное поле деятельности. Итак, в тот день капитан Сервадак, граф Тимашев и лейтенант Прокофьев собрали все население на высокой прибрежной скале, которою заканчивался мыс.

Вода в море не застывала, хотя была довольно низкая температура. Это объяснялось ее полной неподвижностью: морскую поверхность не волновало ни малейшее дуновение ветра. Как известно, в этих условиях вода не превращается в лед даже при температуре на несколько градусов ниже нуля, но простого сотрясения достаточно для того, чтобы она мгновенно замерзла.

В назначенный час явилась также и маленькая итальяночка со своим юным другом Пабло.

— Поди сюда, моя голубка, — подозвал ее капитан Сервадак, — и скажи нам, сумеешь ли ты бросить в море кусок льда?

— Конечно, — ответила девочка, — но только мой друг Пабло бросил бы ледышку куда дальше!

— А ты все-таки попробуй!

И Гектор Сервадак вложил кусочек льда в детскую ручонку, сказав:

— Смотри во все глаза, Пабло! Увидишь, какая волшебница наша Нина!

Нина размахнулась, и льдинка полетела в водную гладь…

И тут же раздался оглушительный скрежет и треск, подхваченный где-то далеко, за пределами горизонта: вся вода на поверхности Галлийского моря мгновенно превратилась в лед!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

повествующая о чрезвычайно важном событии, которое повергло в волнение всю галлийскую колонию

Двадцать третьего марта после захода солнца на противоположной стороне горизонта показалась Луна, и галлийцы увидели, что она вступила в последнюю четверть.

Таким образом, спутник Галлии за четыре дня перешел от фазы полнолуния к фазе последней четверти; это означало, что период видимости галлийской луны длится около недели, а лунный месяц — всего лишь пятнадцать, шестнадцать дней. Следовательно, лунный месяц на Галлии сократился вдвое, как и солнечные сутки.

Через три дня, 26 марта, Луна была уже в соединении с Солнцем и, померкнув в его лучах, стала невидимой.

— Вернется ли она? — с тревогой спрашивал Бен-Зуф, который особенно близко к сердцу принимал судьбу спутника Галлии, потому что первый возвестил появление Луны.

И в самом деле, после стольких необъяснимых космических явлений страхи Бен-Зуфа были довольно основательны.

Двадцать шестого марта при необыкновенно ясной погоде и сухом воздухе температура упала до двенадцати градусов ниже нуля.

На каком расстоянии от Солнца находилась теперь Галлия? Какой путь она прошла по своей орбите

с того дня, которым помечена последняя записка неизвестного ученого? Ответить на этот вопрос не был в состоянии ни один из обитателей Теплой Земли. Видимое уменьшение солнечного диска уже не могло служить основой даже для самого приблизительного вычисления. К сожалению, таинственный астроном перестал сообщать о результатах своих наблюдений. Капитан Сервадак больше всех сокрушался о том, что оборвалась своеобразная переписка с земляком, — он по-прежнему придерживался мнения, что автор записок — француз.

— Почем знать, — говорил капитан Сервадак, — может быть, наш астроном посылал нам письма в разных футлярах или бочонках, но они не дошли ни до острова Гурби, ни до Теплой Земли. А теперь море замерзло, и у нас нет никакой надежды получить весточку от этого чудака!

Как читателю уже известно, море действительно замерзло. Вода перешла из жидкого состояния в твердое при тихой погоде и при полном безветрии. Вследствие этого ледяной покров был гладким и ровным, точно на замерзшем пруде или катке клуба конькобежцев. Кругом ни единого бугорка, ни малейшей впадинки, ни-одной трещины. От края до края тянулась зеркально-гладкая ледяная поверхность.

Как резко отличалась эта картина от вида полярных морей на Земле! Там льдины, айсберги, торосы под напором ветра ломаются и громоздятся друг на друга, ежеминутно теряя равновесие и опрокидываясь. Такие ледяные поля представляют собой беспорядочное скопление ледяных глыб, смерзающихся самым причудливым образом, и плавучих гор с шатким основанием, превосходящих высотой мачты крупных китобойных судов.

Ничто не постоянно в этих арктических или антарктических океанах; там все находится в вечном движении; ведь ледяной покров не обладает прочностью металла — поэтому при первом же порыве ветра, при легком колебании температуры картина сразу меняется. Это похоже на беспрерывную смену сказочно прекрасных декораций. Здесь же, на Галлии, морская гладь приняла устойчивую и определенную форму, более определенную, чем когда она была открыта для всех ветров. Она превратилась, — и надолго, вероятно, — в необозримую белую равнину, более плоскую, чем пески Сахары или русские степи. С усилением морозов панцирь, сковавший воды Галлийского моря, будет становиться все плотнее; он останется столь же твердым до наступления оттепели… если только оттепель когда-нибудь наступит!

Русские, привыкшие к виду северного моря, к его неровному ледяному покрову, с удивлением, но и с удовольствием смотрели на спокойную гладь застывшего Галлийского моря: его безукоризненно ровный лед сулил раздолье для конькобежцев. На «Добрыне» нашлись всех размеров коньки, которые и были предоставлены в распоряжение любителей этого спорта. Таких оказалось множество. Русские научили испанцев бегать на коньках, и вскоре в безветренные и ясные дни, когда мороз не слишком щипал щеки, не осталось ни одного галлийца, который не выписывал бы на льду изящнейшие пируэты. Малютка Нина и юный Пабло совершали чудеса ловкости, вызывая всеобщее одобрение. А капитану Сервадаку вообще легко давались все виды гимнастических упражнений, поэтому он вскоре достиг на этом спортивном поприще такого же совершенства, как его учитель граф Тимашев. Блистал своим искусством и Бен-Зуф; правда, ему и прежде уже не раз доводилось бегать на коньках на огромном монмартрском катке, который «ничуть не меньше моря»!