Где ты?
Шрифт:
На экране телевизора, висящего у него над головой, мелькают результаты каких-то матчей. Толкнув деревянную дверь с круглым окошком-иллюминатором, она вошла и окинула взглядом красные и зеленые столики.
И увидела ее: Сьюзен сидела в глубине зала, у самого окна. Перед ней на столе лежала газета, а сама она, опершись подбородком о правую руку, левой теребила висящий на шее медальон. Ее глаза, невидимые Лизе, были обращены к бетонному полю, расчерченному желтыми линиями разметки, куда неспешно выруливали самолеты, готовившиеся к разбегу перед взлетом. Сьюзен повернулась,
— Ты такая красивая!
Лиза, застыв, молча смотрела на Сьюзен, затем, не отрывая от нее глаз, уселась на стул. Сьюзен села. Она потянулась, чтобы коснуться щеки дочери, но Лиза резко отшатнулась.
— Не трогай меня!
— Лиза, если бы ты только знала, как я по тебе скучала.
— А ты… Ты знаешь, что твоя смерть сделала мою жизнь кошмаром?
— Я все тебе объясню.
— Можно ли объяснить то, что ты со мной сделала? Хотя, впрочем… Объясни, что сделала я! Из-за чего ты меня забыла?!
— Я никогда тебя не забывала, Лиза. Все случилось не из-за тебя, а из-за меня, из-за моей любви к тебе.
— Значит, так ты представляешь себе любовь? Бросить — значит любить?
— Ты не имеешь права судить меня, Лиза, ты не знаешь…
— А ты, значит, думаешь, имела право на чудовищный, бесчеловечный обман?
— Ты должна меня выслушать, Лиза!
— А ты? Ты слышала меня, когда я звала тебя по ночам в моих кошмарах?
— Да.
— Тогда почему ты за мной не приехала?
— Потому что было слишком поздно.
— Поздно для чего? Разве между матерью и дочерью существует «слишком поздно»?
— Об этом судить тебе, Лиза.
— Мама умерла!
— Не говори так, прошу тебя.
— Но именно эти слова определили мою жизнь, они были первыми, которые я произнесла в Америке.
— Если хочешь, я уйду, но любить тебя не перестану никогда, хочешь ты этого или нет.
— Я запрещаю тебе произносить эти слова! Ты хочешь слишком легко отделаться. И если я не права, то объясни мне, «мамочка», в чем именно. И постарайся быть поубедительней.
— Мы получили предупреждение о тропическом урагане, оставаться на горе такой маленькой девочке было слишком опасно. Помнишь, я как-то тебе рассказывала, что однажды в грозу чуть было не погибла?
Поэтому я спустилась вниз, в базовый лагерь в Суле, и оставила тебя там, чтобы укрыть от опасности.
А сама вернулась, я не могла бросить людей в поселке одних.
— А меня одну ты могла бросить?!
— Ты была не одна!
И тут Лиза не выдержала.
— Ошибаешься! — заорала она. — Без тебя я была совершенно одна! Как в худшем из кошмаров! И сердце у меня готово было разорваться!
— Девочка моя, я обняла тебя, поцеловала и поднялась обратно на гору. Посреди ночи Роландо меня
— Я помню запах земли, помню каждое дерево, помню цвет каждой двери в каждом из домов, потому что самое незначительное воспоминание было частичкой тебя, и кроме этого больше ничего от тебя у меня не осталось. Это тебе что-нибудь говорит?! Дает представление о той пустоте, в которую ты меня бросила?
— Мы отвели жителей деревни на вершину, двигаясь под сильнейшим ливнем. По дороге в кромешной тьме Роландо поскользнулся и поехал вниз. Я бросилась на землю, чтобы удержать его, и сломала лодыжку. Он вцепился в меня, пытался удержаться, но был слишком тяжелым.
— А я? Я тоже была слишком тяжела для тебя, ты и меня не могла нести? Если бы ты только знала, как я на тебя зла!
— При вспышке молнии я увидела, как он улыбнулся. «Позаботься о них, дона, я на тебя надеюсь» — были его последние слова. Потом он выпустил мою руку, чтобы не увлечь за собой в пропасть…
— А твой замечательный Альварес не завещал тебе позаботиться немножечко и о твоей собственной дочери, чтобы она тоже могла немножечко рассчитывать на тебя?
— Он был мне вместо отца, Лиза, — повысила голос Сьюзен, — отца, которого меня лишила жизнь!
— И ты смеешь мне это говорить?! У тебя на это хватает духа? Выходит, мной ты расплатилась по счетам собственного детства? Да что я тебе сделала, мама? Кроме того, что я очень тебя любила, что я, черт побери, еще сделала?!
— К утру выяснилось, что дорогу смыло вместе со склоном горы. Две недели я жила в полной изоляции от внешнего мира. Сель дополз до самой долины, дотащив только обломки и останки. Власти не соизволили прислать наверх никакой помощи, нас всех сочли погибшими. И тогда я взяла на себя заботу о людях, окружавших тебя все твое детство, я разделила с ними все лишения, с искалеченными мужчинами, женщинами и детьми, совершенно обессиленными, которым нужно было помочь выжить.
— Но больше никогда не разделила их со своей маленькой дочкой, которая в ужасе и отчаянии ждала тебя внизу, в долине.
— Как только стало возможным спуститься, я немедленно отправилась за тобой. Спуск занял пять дней. Когда я добралась до лагеря, тебя там уже не было. Я оставила очень четкие инструкции насчет тебя жене Томаса, директора диспансера в Сейбе. Если со мной что-нибудь случится, тебя следовало отвезти к Филиппу. Приехав, я узнала, что ты еще в Тегусигальпе и только вечером улетишь в Майами.
— Но почему же ты не поехала за мной? — с еще большей яростью рявкнула Лиза.
— Я так и сделала! Тут же села в автобус. И по дороге думала обо всем — о пути, который тебе предстоял, и просто о будущем. Тебя ждал дом, Лиза, откуда каждое утро ты могла уходить в настоящую школу, откуда тебе открывалось настоящее будущее. Судьбе было угодно самой распорядиться на твой счет. Без всяких усилий с моей стороны ты ехала в другое детство, где тебя уже не будут больше окружать смерть, одиночество и горе.