ГДЕ ЛУЧШЕ?

Решетников Федор Михайлович

"Вот где пьяное-то царство!" - подумала Пелагея Прохоровна и вошла во двор.

Двор большой, грязный, вонючий; здесь пахло еще хуже двора купчихи Фокиной. Но зато здесь несколько извозчичьих колод, опрокинутых, изломанных; на заднем плане построены давным-давно какие-то клетушки с запертыми на замки дверями. Налево, против каменного дома, выходил деревянный флигель с пятью окнами на улицу, двумя во двор и с крыльцом.

Войдя в темные сени, Пелагея Прохоровна услыхала говор нескольких голосов, мужских и женских. Постучалась налево - никто не отпирает, но за

звонок она не взялась: она еще не понимала этой мудрости.

–  Тебе кого?
– спросила ее вышедшая из правых дверей худощавая, высокая пожилая женщина.

–  Да на постоялый…

–  Разе тут постоялый? Не слышь, што ли, в которой стороне мужичье орет?
– проговорила эта женщина сердито.

–  Можно туда идти-то?
– спросила смиренно Пелагея Прохоровна.

–  На то и постоялый, штобы народ шел… Я сичас приду.

Женщина позвонила, и когда ей отворили дверь налево, она вошла туда.

Большая комната с двумя окнами против двери и с неоклеенными стенами; двое широких нар по правую и по левую сторону с проходом между ними, имеющим вид площадки; в углу большая круглая печь, обитая железом сверху донизу; далее дверь в темную комнату с русскою печью, вероятно кухню, - вот постоялая изба, куда вошла Пелагея Прохоровна. На обеих нарах сидели в разных позах и лежали - направо мужчины, налево женщины. Мужчин было человек двадцать, женщин до десятка; как те, так и другие говорили, и поэтому в избе говор происходил неописанный, так что сразу нельзя было понять, в чем дело или о чем люди толкуют. Но хотя здесь были нары и на полу лежать не приводилось, зато табачный дым заставлял кашлять, и несмотря на то, что в избе было два окна, в ней от дыму было темно.

–  Эк их, как накурили, словно в казарме!
– сказала Пелагея Прохоровна и закашлялась; потом, отмахивая правою рукою дым, подошла к женщинам.

–  А! суседка! А я тебя искала-искала… Ну, полезай!
– проговорила радостно одна молодая женщина с веснушками на лице, в розовом шугайчике и ситцевом платке на голове; она подвинулась.

–  Куда?!. И так тесно.

–  Пусть на мужское отделение идет, - проговорили две женщины.

–  Со мной в одном вагоне ехала.

–  Мало што!..

–  Бога вы не боитесь. Полезай!!

Пелагея Прохоровна присела к женщине, но та уговорила ее залезть на средину нар для того, чтобы у с т р о и т ь с я, - "потому-де, может, еще с машины народ найдет, и тогда, пожалуй, придется под нары лезть". Пелагея Прохоровна заметила, что шесть женщин сидят у самой стены на своих узелках, увидала свободное место, полезла и тоже села на свой узелок. Пришла хозяйка, Марья Ивановна, та самая высокая, худощавая женщина, которая встретила ее в сенях.

–  А где тут новая?
– спросила она, прищурила глаза и стала разглядывать и считать женщин.

–  Здесь!
– Пелагея Прохоровна встала.

–  А!!. Ловко ли?

–  Ничего. Я вон тут наискось была, так там на полу…

–  Не-ет?
– произнесли несколько раз женщины, удивляясь.

–  Это уж такая женщина! Она бы и не имела жильцов, потому што же за сиденье или спанье на полу, да ейной любовник на машину

ходит и оттуда народ заманивает… Ну, баба, надо с тебя за квартиру три копеечки. Здесь, в Питере, сами жильцы знают, што деньги нужно вносить вперед.

–  Сколько же?
– спросила Пелагея Прохоровна.

–  Да уж мы со всякого берем по положенью - три копейки. Ночуешь - ладно, не ночуешь - деньги не возвращаются, было бы тебе это известно. Потому я женщина бедная, за квартиру-то двадцать рубликов в месяц!

–  Што ты?
– удивились женщины.

–  Што делать!

Пелагея Прохоровна отдала три копейки.

Хозяйка положила монету в карман своего ситцевого платья и посоветовала Пелагее Прохоровне иметь на всякий случай поближе паспорт.

–  Потому ночью, может, полиция придет, она часто по ночам шляется, воров да беглых разыскивает. Прежде бог миловал, спокойно было на этот счет, да черт подсунул к нам в соседи эту Артемьевну. Раз у ней беглого из тюрьмы нашли - ну, стали и к нам ходить с тех пор.

–  Да ведь она почем знала, что он беглый?

–  А отчего она паспорта не спросила? Теперь тоже у них с кабатчиком постоянно ругань; она своим мужикам говорит, не берите у нашего кабатчика водку, потому-де нехорошая та водка, с дурманом; ну, а мужика долго ли застращать, они и идут в другой кабак, а он за это отгоняет от нее жильцов: она-де воровка, у нее постоянно по ночам обыски делают…

Пелагея Прохоровна стала есть пеклеванный хлеб. Пожевавши немного, она выплюнула на ладонь, посмотрела и понюхала хлеб.

–  Бабы! Какой это я хлеб купила?
– проговорила она, с удивлением смотря на женщин и часто отплевываясь.

–  Ну-ко?

Пелагея Прохоровна передала хлеб одной женщине. Хлеб пошел гулять по наре. Одни из женщин находили этот хлеб хорошим, другие никуда не годным и спрашивали:

–  Где купила?

–  Какой-то булошник продал там, недалеко от машины. Он еще говорил: господской, говорит, самый питерский.

–  Ну-ко?

Опять пошел хлеб гулять и прогулял до того, что мало-помалу от него остался маленький кусочек.

–  Как вам, бабы, не стыдно!
– сказала Пелагея Прохоровна, получив кусочек.

–  Нехороший хлеб! Напрасно только деньги истратила.

–  Нет, хлеб ничего; кабы анису поменьше, еще бы лучше был!
– говорили женщины.

–  Однако, бабы, не мешало бы похлебать чего-нибудь.

–  Я вот цельную неделю ничего горячего в рот не брала.

–  Марья Ивановна, нет ли чего похлебать?

–  Нету. Сама двои сутки ничего для себя не варила. Кофеем питаюсь.

–  А где бы эдак похлебать?

–  Не знаю… Уж, верно, до тех пор не придется, как на места поступите.

–  Экое дело!.. А ты, Прохоровна, непременно сведи нас туда, где принимают на места, - сказала одна молодая, худенькая, низенькая женщина лежащей на животе, в углу, длинной женщине, ноги которой уходили под стол. Эта длинная женщина повернула от стены лицо молодое, но желтое, и проговорила:

–  Ох, не могу! Живот так и колет.

–  Ты бы клубок подложила.

–  Ох, клала коробочку, - не действует.

–  С чего это заболел-то?!