Гавана
Шрифт:
Зарядив второй пистолет, Карабин обращается за указаниями к Латавистаде.
— Друг мой, пройди через боковую дверь, в которую он шмыгнул. Я войду через парадное. Мы возьмем его в клещи и убьем внутри.
— Но там же другие люди, — недоумевает Фрэнки.
— И что из того? — спрашивает Латавистада. — Жизнь — жестокая вещь. Пошли.
Он хохочет, как сумасшедший. Ну разве не смешно? О боже, как смешно!
Воспрянувший духом Фрэнки быстро устремляется вперед. Латавистада передвигается медленнее; в конце концов, он несет девятикилограммовый ручной пулемет и три запасных магазина,
— Vamos! — кричит он. — Прочь с дороги, болваны!
До Латавистады вдруг доходит, что у него болит все тело, покрытое синяками, царапинами и шишками от падения на каменный пол кафе. Колено саднит: похоже, он сильно содрал кожу.
Капитан слышит треск, шипение, а затем вся вселенная становится оранжевой. Он понимает, что проснулась мигающая лампочка в световой вывеске театра «Шанхай», и вдруг ощущает такую ненависть, что темнеет в глазах. Нельзя отрицать, он слишком возбужден. Впрочем, зачем что-то отрицать? Разве он не Латавистада Прекрасные Глаза из тайной полиции? Разве он не охраняет государство и всех маленьких детей Кубы? Он поднимает дуло «мендосы», берется за рычаг и начинает строчить. Пули крушат оранжевые неоновые лампочки, и те сыплются на тротуар. До чего чудесен звон бьющегося стекла! Почему это считается актом нигилизма, непонятно. Давно нужно было поступить так. Это правильно.
Он опускается на колено, вынимает пустой магазин, вставляет полный и входит в театр.
Эрл утыкается в кирпичную стену и понимает, что оказался в коридоре, который ведет в служебные помещения театра. Должно быть, там в перерывах между выступлениями отдыхают стриптизерши. Сейчас коридор пуст. Суэггер крадется дальше и видит черную занавеску, которая во всех американских кинотеатрах заменяет дверь. Из-за нее пробивается голубоватый свет, знакомый мужчинам, женщинам и детям во всех уголках планеты. Эрл бежит туда, отодвигает занавеску и оказывается в зале, битком набитом одними мужчинами. Мужчины захвачены происходящим на экране, их лица бледны от возбуждения.
У Эрла нет времени думать, он просто опускается на колени и быстро ползет по боковому проходу. Миновав четыре-пять рядов, он сворачивает направо и ползет по ногам мужчин. Некоторые мастурбируют, не сводя глаз с экрана.
Они так заняты, что не обращают на Эрла внимания. Правда, кто-то дает ему пинка. Обиженный Эрл тычет ему в колено дулом кольта и слышит крик боли. Эхо гулко отдается от стен, заглушая электрическое потрескивание, сопровождающее показ немого фильма, и негромкие стоны занятых джентльменов.
Эрл ползет дальше, затем останавливается, сгибается в три погибели и между плечами разгоряченных зрителей видит Фрэнки Карабина, ворвавшегося в зал через тот же вход. Но затем Фрэнки делает то, чего не сделал Эрл. Он останавливается и смотрит на экран.
О боже! Она сосет его... Господи помилуй, он лижет ее... Черт побери, он засовывает в нее свой...
Эрл видит Фрэнки, его белое лицо, широко раскрытые глаза и опущенный пистолет. Через секунду Фрэнки опомнится и снова пустится в погоню.
Слишком поздно. Эрл встает, перекрывая
Застигнутый врасплох Фрэнки оборачивается; его белесые глаза раскрываются еще шире. По его рукам и ногам проходит дрожь. Пуля сорок пятого калибра вновь проходит навылет, вырывая куски мяса из его внутренностей, но жизненно важные органы не затронуты, и поэтому Карабин остается стоять. Кровь хлещет из него ручьем, однако Фрэнки все равно. Он пытается направить на Эрла два своих пистолета, но не видит его, потому что в ту же секунду раздается выстрел, и аудитория любителей порнографии вскакивает как по команде: боязнь насильственной смерти перевешивает желание следить за голыми женщинами.
И тут катастрофа для посетителей «Шанхая» превращается в трагедию, потому что внезапно в конце прохода появляется ангел мести. Сеньор Латавистада прошел через переднюю дверь, быстро миновал вестибюль и оставил позади местного управляющего, не дерзнувшего перечить чокнутому сотруднику тайной полиции, вооруженному ручным пулеметом.
Навстречу капитану устремляется толпа перепуганных людей, озаренных серебряным светом экрана.
Капитан не медлит. Его всегдашнее кредо — атака, атака и атака, так что он просто открывает огонь по толпе, предпочитая думать, что один из этих людей Эрл. Допустим, он действительно случайно убьет двадцать человек, стремясь укокошить того единственного, кто ему досадил. Ну и что?
Господи, как это приятно! Ручной пулемет в его руках напоминает Меч Господень, способный волшебно удлиняться и карать нечестивцев за грехи. Он высаживает весь магазин одной очередью; пулемет изрыгает дым, который достигает луча прожектора. Его пули буквально косят ринувшуюся вперед толпу. Пули так тяжелы, а людей так много, что каждая пуля пронзает минимум троих. Некоторые убиты, другие ранены, третьи покалечены. Толпа напоминает какое-то гигантское животное, истязаемое человеком с длинным тяжелым кнутом. И реагирует она тоже как животное: в ужасе бросается прочь от мучителя.
Тяжело раненный Фрэнки, к которому временами возвращается сознание, видит действия Латавистады и то, что люди бегут к охраняемому им выходу. Стоя на коленях, он поднимает оба пистолета и открывает огонь. Двое падают, остальные обращаются в бегство.
Эрл, прячущийся за рядами кресел, привстает, ждет, когда очистится разделяющее их пространство, и хладнокровно стреляет. Он целится в сердце, но в темноте да еще при стрельбе с одной руки ни в чем нельзя быть уверенным. Пуля попадает Карабину в шею, пробивает горло и позвоночник, и пистолеты Фрэнки со стуком падают на пол.
Латавистада, успевший перезарядить автомат, слышит выстрел, раздавшийся в другой стороне театра, и начинает карабкаться по телам убитых и раненых им людей, не обращая внимания на стоны, мольбы и протесты. Им владеет лютый гнев. Он понимает, что Эрл прячется за сиденьями.
Он определяет сектор, в котором находится Эрл. Пули вонзаются в кресла с такой силой, что куски дерева и обивки взлетают в воздух, достигая серебристого луча проекционного аппарата. Конечно, этот тип убит. Ни один человек не может пережить такой обстрел.