Гавань измены

О'Брайан Патрик

— Ой-ой-ой! Вы что, потерпели кораблекрушение?

— Не совсем, — ответил Стивен, несколько уязвленный, поскольку одолжил в госпитале фиолетовые галифе и побрился. — Вы полагаете, у меня что-то не так с внешностью?

— Ни в коем случае, дорогой доктор. Только вы, как правило, так... так педантичны, я правильно сказала?

— Абсолютно.

— И всегда в мундире, так что я немного удивилась, увидев ваш белый сюртук.

— Мы называем его «баньян», — ответил Стивен, рассматривая одеяние — свободный парусиновый жакет с завязками вместо пуговиц, сделанный Бонденом из того крохотного куска парусины, что смогли выделить на «Дромадере». — Все же, возможно, на берегу он выглядит странновато, даже наверняка.

Пожилая леди, полагаю, мать полковника Фэллоуса, дала мне монету, когда я свернул за угол, со словами: «Не на выпивку, любезный. Не на джин. Не на разврат». Но сейчас это все, что у меня есть. Пусть кучка проклятых воров, укравших у меня колокол, вечно горит в адском пламени, мои коллекции и все вещи — все утрачено. Тем не менее, как благоразумный человек, я не взял с собой сундук с парадным мундиром, чему безмерно рад.

Наконец они дошли до гостиной, где стоял небольшого круглый стол, на котором миссис Филдинг накрыла себе ужин из трех кусков холодной поленты [41] , яиц вкрутую и кувшина с лимонадом.

— Вы не поверите, дорогая, — сказал Стивен, усевшись напротив нее и тут же схватив кусок, — мой самый лучший мундир стоит одиннадцать гиней. Одиннадцать гиней: и в самом деле сумасшедшая сумма.

Он смутился, что случалось редко, и перевел разговор на другую тему. Миссис Филдинг налила ему стакан лимонада и задумчиво глядела, как он потянулся за яйцом.

41

Полента - блюдо из кукурузной крупы.

— Но, — машинально отводя руку, произнес Стивен, — зайди я в гостиницу за той роскошью, что там оставил, у меня не осталось бы времени добраться до этого дома и застать вас бодрствующей; я предпочел подвергнуть риску вашу репутацию, как мы договаривались, придя в баньяне, чем оставить ее нетронутой, но надеть великолепный мундир.

— Поистине великодушно с вашей стороны сопереживать мне и прийти так скоро, — ответила она, беря его руку и глядя на него большими взволнованными глазами.

— Пустяки, дорогая, — ответил Стивен, возвращая рукопожатие. — Скажите, те люди докучали вам с того времени, как я уплыл?

— Только дважды. На следующий день я пошла в церковь святого Симона и сказала, что мы провели ночь вместе. Он был удовлетворен и добавил, что в следующий раз я получу письмо.

— Тот самый иностранец с неаполитанским акцентом — маленький бледнолицый мужчина среднего возраста?

— Да, но вручил мне письмо другой — итальянец.

— Как поживает мистер Филдинг?

— Ах, с ним не всё благополучно. Он не говорит этого — только о том, что упал и повредил руку — но он сам не свой. Я боюсь, он очень нездоров и подавлен. Я покажу вам его письмо.

Письмо действительно оказалось не такое, как предыдущие: дело даже не в изящности слога — к этому у мистера Филдинга не было таланта — скорее тягучее, последовательное изложение событий, через которые слегка проглядывали чувства к жене: старательное письмо, спотыкающееся на каждом предложении, рассказ о падении на скользких ступенях на плацу, хорошем лечении в тюремном лазарете, призыв к Лауре сделать все, что в ее силах, чтобы выказать их благодарность джентльменам, сделавшим их общение возможным: наверняка они способны повлиять на правительственных чиновников.

«Так не пойдет», – подумал Стивен, когда взглянул на аккуратно написанное письмо. Байка о поврежденной руке чересчур странная, да и в любом случае используется слишком часто. Ранние предположения Стивена окрепли до почти полной уверенности: Филдинг мертв, а подделка под его почерк держит Лауру в повиновении.

Весьма велика вероятность, что французским агентом на Мальте является указанный Грэхэмом

Лесюер, и Рэй не смог его схватить: вероятно, это к лучшему — скормить Лесюеру фальшивку через Лауру куда полезнее, чем привязать к столбу перед расстрельной командой. Но «накормить» его нужно быстрее, до того как «Сюрприз» отчалит, ибо не проконсультировавшись с сэром Джозефом или одним из его близких коллег, Стивен не хотел доверять это дело кому-либо еще на Мальте, и, естественно, до того, как информация о смерти мистера Филдинга распространится — когда это произойдет, Лауру нельзя будет использовать. Не только Лесюер не поверит фальшивым сведениям из ее уст, но поскольку в ее власти (и ее интересах) будет выдать Лесюера вместе со всей организацией, он устранит Лауру. Став бесполезной, она исчезнет.

Все это он прокрутил в голове почти мгновенно, пока просматривал письмо, но не сказал ни слова. Стивен пришел к тем же выводам, что и в первый раз, но теперь стало известно куда больше фактов, и он почти совершенно уверился в этом, а симпатия к Лауре заставляла действовать безотлагательно. Он выдумал тот же утешительный ответ, что и раньше, и беседа перешла на технические аспекты её связи с агентами разведки.

Сейчас Лаура уже не так соблюдала осторожность и дала подробное описание Лесюера и некоторых его коллег, а также сообщила о преступной легкомысленности Базилио — к примеру, тот сказал ей, что доктор Мэтьюрин не должен был отправиться на Красное море: его место предстояло занять другому человеку. Из всего сказанного стало ясно: кто-то совершил ошибку, а то и смертный грех, недооценив женскую власть, и даже если Лесюер не курсе, что она опознала его, но совершенно очевидно - Лаура слишком много знает о его агентурной сети, и он не может допустить ее провал.

— Итак, — заговорил Стивен после долгой паузы, затем его лицо просветлело. — Вот она, — продолжил он, указывая на виолончель, стоявшую у стены около рояля Лауры. — Как же я тосковал о ней в последнем плавании.

— Вы думаете о виолончели, как о женщине? — спросила Лаура. — Она мне представлялась такой мужской. Басовитой, даже небритой.

— Мужчина или женщина, — ответил Стивен, — лучше бы вам приготовить нам кофе и доесть свой ужин, который я наполовину уничтожил, Господи прости меня, бездумного, и тогда можно сыграть отрывок, который мы мучили в прошлый раз. Мужчина или женщина, — пробормотал он, вытаскивая инструмент из жесткого футляра, — какая разница.

— Что вы сказали? — донесся голос из кухни. Очевидно, Лаура еще ела.

— Пустяки, пустяки, дорогая: всего лишь ворчу.

Он настроил виолончель, размышляя о своих чувствах к Лауре. Сильнейшее желание, безусловно, но также нежность, уважение, симпатия, дружба самого высшего порядка.

Выйдя на улицу с первыми проблесками рассвета, Стивен с глубоким удовлетворением обнаружил наблюдающего за домом шпиона и в задумчивости направился к набережной, чтобы подождать там, пока не удастся нанять дайсу. Решили, что он снимет номер в гостинице у Сирла, где Лаура навестит его в фалдетте и полумаске, и Стивен предоставит ей что-либо, дабы удовлетворить аппетиты Лесюера. Только что?

Стивен стоял на ступенях пристани и перебирал в голове все возможности, невидящими глазами глядя на превратившийся в развалину «Вустер», который к полному равнодушию всех, кто когда-либо на нем служил, уже деградировал до состояния голого остова, и тут в его размышления ворвался привычный окрик лондонского лодочника «Вверх или вниз, сэр?». На третьем повторе Стивен пришел в себя, посмотрел на подножье лестницы и увидел улыбающиеся лица «сюрпризовцев», прибывших на баркасе

— На корабль, сэр? — спросил Плейс, сидящий на носовом весле. — Капитан прибудет с минуты на минуту. Бонден пошел в гостиницу Сирла. Удивлен, как это вы с ним разминулись. Наверное, вы задумались.