Гать
Шрифт:
Монолиты эти следовало опасаться крепче призрачных границ ленточки, держись подальше и будешь цел, не суй свой острый клюв туда, где ему быть не след. Потому как именно цепочка монолитов, а никакие не летучие разведчики или бетонные надолбы заграждений, истинно хранят безопасность границы засечной черты, в просторечьи именуемой запросто ленточкой.
Покуда стоит черный монолит, покуда бьются у его основания поклоны павшим воинам былых времен, до тех пор ничуть не уступит вражескому инсургенту ни рядовой сапог, ни бравый генерал, ни черный ворон.
Исходящие от монолита
Однако работы для дозорных птиц оттого не стало меньше, более того, каждый вылет с появлением вдоль границы все новых монолитов, делался для крылатых глаз сложнее и сложнее.
Почему так?
Было то неведомо, да и вряд ли птице дано осознать всю глубину заложенной в стройные тела монолитов идейной составляющей. Не птичье то дело, не для нее монолит строился, не ей ему поклоняться.
Напротив, что-то в самих этих обсидиановых кристаллах словно подтачивало силы крылатого разведчика, норовило сбить его с пути, тянуло к сырой земле и кружило голову. Потому и точка вылета с каждым сумрачным днем прижималась все дальше к ленточке, надсмотрщикам же за воронами строго-настрого было велено ни в коему случае не залетать в периметр черных монолитов, пускай бы там бродили толпами инсургенты всех мастей, ворону внутри периметра было не место.
Потому как ни опасайся опасностей ленточки, с каждым вылетом крылатая разведка все плотнее отходила к незримой границе, по-прежнему высматривая всякий квадратный сантиметр леса в поисках врага.
Или хотя бы его смутного призрака. Дни бесплотных поисков порой погружали птицу в болото тяжких сомнений. Почему пуст стал лес? Быть может, уже и сам враг-инсургент постепенно, всеобщими усилиями, понемногу изведен, а значит, не нужны вскоре будут ни врановые, ни их каждодневные надсмотрщики, спишут тех и других как есть подчистую, в рамках сокращений оборонных расходов, оставив разве что ночную совиную охоту, сказывают, при полной тьме инсургент все еще рискует озоровать.
Да и как иначе, ведь новости же не врут, там и тут по-прежнему пылают в результате подлых диверсий поселки и хутора, горят склады, взлетают в небеса логистические станции вдоль жеде, последним фейерверком обрушиваясь по воле ветра в прогнившую черноту мертвых лесов, даром что уж там-то и гореть поди было нечему. Сырой валежник разве останется тлеть сутки-другие, ослепляя ворона белесыми полосами недвижимых дымовых завес — следы более чем заметные в любое время суток. Знать по-прежнему бродит инсургент, пускай и во тьме беспроглядной ночи. Как только и умудряется. Надсмотрщик враний, только помыслив о подобном, тотчас принялся ходить ходуном в крупной
Отставить.
Закладывая привычный вираж разворота, ворон стал на обратный курс, глаза его продолжали строчка за строчкой сканировать меридианы и параллели бесконечно разматываемой под его крыльями пустой картографии. Вновь ни движения, ни малейшей подвижки в непогрешимой памяти поисковой птицы. Ни единая деталь не сменилась по сравнению с прошедшим кругом. Ни одна тень не передвинулась, ни единая сосна не рухнула вниз под собственным весом. Лес навеки замер в недвижимом, безмолвном отчаянии, заломив ветви к небу в немой мольбе о спасении.
Ворон знал, что спасения не будет.
Тот максимум, на который еще можно было хоть как-то рассчитывать — долговременная фиксация статус-кво, заморозка ленточки в текущем положении, прерывание всякого инсургентского трафика через зону соприкосновения, пока анжинерные части продолжают все глубже вгрызаться в заливающую позиции жидкую грязь, пока уплотняется строй охранных монолитов.
Пока ворон не останется окончательно прижатым меж неуловимых границ своего и чужого, где справа и слева — одинаково беспощадный мрак безвременья.
Немного предсказуемый финал. Вряд ли он кого-то удивит, еще маловероятнее — кого-либо расстроит. Если вдуматься, такова судьба любого охранника вымышленных границ на карте. Границы не станут подстраиваться под чужие нужды, они живут собственной логикой, двигаясь без оглядки на постороннее, им плевать на будущность самого грозного летуна на свете, сколько он ни исполняй чужие приказы — конец один.
«Смена курса, смена курса, смена курса».
Послушно закладывая крутой вираж, ворон даже не подумал засомневаться.
Да и толку в тех сомнениях — еще секунду назад торил ворон привычный путь, и вот уже гудящие воздушные потоки несут бритвенно-острые крыла куда подальше, навстречу неизведанному. К добру ли, к недобру, какая кому разница.
Только забилось чуть сильнее холодное черное сердце бездушной черной птицы. Только цепче вцепились в заболоченную землю беспросветные очи.
На этом собственно разведка закончилась. Началась разведка боем.
Но какова цель?
Пугающе быстро надвигалась незримая ленточка, щекоча будто бы привычные ко всему нервы, царапая своей призрачной границей глазное дно, однако впереди по-прежнему не было различимо ни единой вещественной, значимой детали, достойной столь смелого виража.
Ни топающего на прорыв по колено в грязи инсургента, ни даже белеющего на фоне повсеместной черной плесени костяка падшей лесной твари, что могла бы сойти за выделяющийся на общем фоне объект. Такое же ровное, непроглядно серое полотно ощетинившихся в грозовые небеса мокрых сучьев. Даже бесконечное зеркало гнилых болот, по слухам разливающееся где-то там, по ту сторону незримой черты, до самых альпийских предгорий, даже оно еще было ничуть не заметно. Такая же знакомая грязь, родная гниль, обыденная плесень, все те же привычные монолиты.