Гаs

Лебедев Andrew

Американский журнал предлагал Веронике миллион за фотосессию в этом платье, но Вероника капризно отказалась.

– Gerlish underwear was of pure gold, – в отместку за отказ в фотосессии, написал Американский журнал, – even contraceptive condoms were of pure gold too*.

В Мэрии жених уже был сильно не трезв, и когда мэр Москвы поздравлял их, Сухинин вдруг едва не рассмеялся, настолько забавными показались ему слова, – совет, да любовь…

Совет, это в смысле Совет акционеров-учредителей, что ли?

Восемнадцать процентов семейного капитала, это вам

не хухры-мухры.

Сухинин не слыхал, как в это время за спиною у молодых, Бакланов говорил Митрохину, – потом, когда Сухинин помрет, Вероника унаследует уже восемнадцать процентом, ты на ней через пол-года женишься, и все будет супер-пупер.

– Наверное, – согласился Митрохин.

В машине, когда из Мэрии с Тверской ехали на Кропоткинскую в Храм Христа Спасителя чтобы венчаться, и когда жених потянулся к бару за графином с виски, Вероника сказала Сухинину: "хватит тебе пока, а то упадешь подле аналоя под ноги Владыке, неудобно получится, мне за тебя стыдно будет"…

А банкет, который только для своих, отгрохали в Праге на Арбате.

– Живую музыку хорошую привезли? – поинтересовался Сухинин у Митрохина.

– Ансамбль Ти-Рекс из Лондона привезли, – ответил Митрохин, – как Вероника просила.

– Щас пойду, спрошу, могут ли они для медленного танца чего сбацать, – сказал Сухинин, и достав из кармана бумажник, нашел там пятьсот евро.

– Can You play that old song by Mark Bolan, Life's a Gas?* – спросил Сухинин наклонившегося к нему со сцены солиста группы.

– Yes, shure, sir**, – ответил солист.

– Братан, ты тогда объяви, что этот танец для жениха и его любовницы, – сказал Сухинин, просовывая пятьсот евро в щель гитары Гибсон-Лес-Пол.

И группа тихо заиграла…

А Сухинин тихо пошел к столику, за которым сидели Вова Кобелев со своей женой, похожей на певицу Распутину.

– Олесю привез? – спросил Сухинин.

– Вон она там сидит, – махнул Вова Кобелев.

Сухинин отыскал глазами Олесю и пошел к ней.

А группа играла и пела:

I could have love you girl like a planet I could have chained your heart to a star But it really doesn't matter at all No, it really doesn't matter at all Life's I could have built a house in the ocean I could have placed our love in the sky But it really doesn't matter at all No, it really doesn't matter at all Life's I could have turned you into a priestess I could have burned your faith in the sand But it really doesn't matter at all No, it really doesn't matter at all Life's a gas (i hope it's gonna last)*** *Нижнее белье было из чистого золота, и даже контрацептивы были золотыми (англ.) **Вы можете сыграть песню Марка Болана "Жизнь это Газ"?

Да, конечно, сэр (англ.) *** Я бы мог полюбить тебя, как планету Я бы мог приковать твоё сердце к звездам Но это ничего не значит Потому что жизнь – это газ Потому что жизнь – это пускание пыли в глаза Я мог бы построить дом в водах океана Я мог бы отправить нашу любовь на небеса Но это ничего не значит Потому что жизнь – это газ Потому что жизнь – это пускание пыли в глаза Я мог бы превратить тебя

в жрицу любви Я мог бы сжечь твою Судьбу в песке Но это ничего не значит Потому что жизнь – это газ Потому что жизнь – это пускание пыли в глаза (текст песни Марка Болана "Жизнь это Газ" перевод с английского) – Я буду к тебе часто приезжать на наши любовные свидания в наше любовное трехэтажное гнездышко на берегу реки Туры, – сказал Сухинин, нежно в танце прижимая Олесю к себе.

– Конечно, – согласилась Олеся, – ведь это не важно, в браке любящие друг друга люди, или нет, ведь брак это обязанность, это служба, а любовь, это состояние души, а не юридическое состояние.

– Ты умная, у меня эрекция на тебя, – признался Сухинин.

– А жизнь это газ, – сказала Олеся.

– А жизнь, это гас, – согласился Сухинин.

Вместо маленького эпилога:

Вернувшись с Лазурного Берега, где они с Вероникой провели свой "медовый месяц", Сухинин обнаружил свой кабинет буквально ломящимся от подарков. Наорал за это на секретаршу, довел ее до слез.

– Ну, ты погорячился, – добродушно похлопывая Сухинина по спине, заметил оказавшийся тут Митрохин, – чего ты Мариночку зря обидел? Она что, виновата, что ли, что т ходоки и клиенты все две недели, что ты во Франции нежился, тебе тут кули, свертки и пакеты несли? Люди ведь из уважения, как узнали, что ты женился, на подарки тратились, а Мариночка она что? Должна была их из приемной выпроваживать?

Сухинин уже и сам раскаивался, что не сдержался. Просто его всегда раздражала эта неискренная чисто подхалимская манера ходоков и клиентов, чьи договора и заработки зависили от его решения, дарить всякую ерунду по всякому мыслимому и немыслимому поводу – и на двадцать третье февраля, хотя Сухинин и не служил никогда, и на Новый год, и на День Рождения…

– Чего ты такой раздражительный? – участливо поинтересовался Митрохин, – обычно люди, когда у них половая жизнь налаживается, спокойными становятся, а ты…

Сухинина и правда уже начало одолевать чувство раскаяния. Он вообще, еще там, на Лазурном Берегу дал себе обощание, что начнет теперь новую жизнь. И как бы в ознаменование этой вот "новой жизни", он нажал теперь кнопку вызова секретарши, решив, что не просто извинится, но подчеркнуто извинится при Митрохине, что придаст этому событию особенное значение, знаменующее наступление эпохи великих перемен. Великих перемен, произошедших в нем – в Сухинине Владимире Павловиче.

– Марина, ты извини меня, пожалуйста, я не был прав, прости, что накричал, я сожалею, ей бога!

Секретарша, ошалев от неожиданных извинений, испытала теперь куда как больший стресс, чем когда давеча Сухинин орал на нее, за тот, как он изволил выразиться,

"срач", что она устроила в его кабинете и в приемной, завалив все подарками от ненужных ходоков.

– Ну, да что вы, Владимир Павлович, – схватившись обеими ладошками за вмиг ставшие пунцовыми щеки, запричитала Марина, – я и не обиделась совсем, и вы вообще правы, не нужно было эти подарки сюда сваливать.