Гарпия. Одержимая местью
Шрифт:
Такого испорченного вечера еще не было в моей жизни. Первый, но не последний. Двигать тело Хосе Игнасио запретил, но, похлопав по карманам, определил, в каком из них лежит ключ, достал и передал его мне; Лилия привела Фаину, еще не слишком пьяную, но толку от неё было как с козла молока; подходили любопытные соседи; Фаина заметила белого коня, как и мы, и тоже не взяла его в руки, так мы и толпились за поликлиникой, дожидаясь приезда наряда полиции.
Позже нас допросили (меня, Хосе Игнасио и Лилию). Фаина уехала вместе с полицейскими, телом Каллисты Зиновьевны и фигуркой коня в прозрачном пакетике. Все расходились по домам, а меня охватывала паника от одной мысли, что я буду ночевать одна, что мне опять не
— Если хотите, Даша, я переночую эту ночь у вас, — предложила Лилия, будто читала мои мысли.
Я согласилась. Мы пошли. Лилия словно впала в транс и всю дорогу молчала, потом попросила подождать ее — ей нужно было закрыть дом; Хосе Игнасио выглядел не наилучшим образом — как и я, винил себя, что не отвел Каллисту Зиновьевну домой.
— Ян так кричал, что кроме его криков я ничего не слышал, — повторил он перед тем, как проститься, — возможно, в те минуты Каллиста Зиновьевна нуждалась в моей помощи больше, чем он, но я слышал только Вислюкова. Только его стоны и мольбы спасти ему руки.
— Скорее всего, так и было, — ответила я, и мы попрощались.
La vengeance est plus douce que le miel.
Месть слаще мёда.
Через полтора часа Хосе Игнасио был уже у меня — Лилия жутко напугала меня, а дело было так:
Стресс — как еще назвать состояние, когда осознаешь, что смерть неминуема, и что она прибрала к рукам женщину восьмидесяти пяти лет таким чудовищным образом. В доме без Каллисты Зиновьевны было пусто и страшно. Я надела вязаные носки, чувствуя внутри неописуемое опустошение, — Лилия была в таких же. От стресса разыгрался зверский аппетит, и мы на скорую руку приготовили омлет на сале, бутерброды с колбасой и сыром, открыли банку грибов и бутылку коньяка, презентованную мне накануне. Лилия сразу отметила: «Любимый коньяк Намистиных», но не расспрашивала ни о чем, хотя не могла не понять, что это презент.
Мы сидели за кухонным столом. Печь прогорела. Было нежарко.
— Я неразбавленный коньяк не пью, — сказала я, когда Лилия простодушно ухватила две чашки. — Только с кофе.
Я поставила чайник. Лилия налила себе в чашку совсем немножко — на два глотка. Что-то в её лице казалось мне сердитым, суетным, что-то спокойным и невозмутимым никакими событиями. Брови сдвинуты, и на переносице образовались две четкие морщинки, а глаза не выражали никаких эмоций, словно её душа вместо зеркала смотрела в пустой колодец. Губы стиснуты, но овал лица оставался безобидным и прекрасным. Она поднесла чашку к носу, глубоко вдохнула и произнесла медленно, тихо и загадочно:
— Следы от шнура на ладонях убийца не смоет водой.
— Лиля, мне кажется, что убийца не стал бы душить таким способом, — предположила я, — шнур бы не только порезал ему руки, но и следы на шее Каллисты Зиновьевны были бы глубже. Он вполне мог задушить её голыми руками, а крест сорвать после. Зачем убийца вообще трогал крест?
— Из мести оставляют знаки и тешат свое «я» возмездием над злом, — манера Лилии выражать свои мысли при других обстоятельствах меня бы позабавила, но тогда я терялась в догадках, что же она имеет в виду.
— Каллиста Зиновьевна как-то рассказывала о давнем случае с Миа, когда она поклялась крестом, что застала девчонку со своим внуком на горячем, но это было так давно, что вызывает массу сомнений в том, что Миа могла пойти на такой
Лилия смочила губы в коньяке:
— Улики не всегда виновных выдают! — и снова этот стихотворный ритм. — Еще не факт, что крест не совпаденье, как белый конь не значит, что Семён стоит с Фаиной за коварным преступленьем!
— Но кто же мог отважиться убить старушку — она как божий одуванчик, да еще больна? — спросила я.
— Её душили — это факт неоспоримый. Руками иль шнуром — вопрос иной. Ожоги и бинты перчатками ль не послужили, когда под синим змеем обезумел Вислюков?
Я несколько смешалась:
— При чем здесь Вислюков? Хосе Игнасио сказал, что Каллиста Зиновьевна ушла, а Ян Вислюков пришел. Вероятнее всего, Каллисту Зиновьевну задушили во время оказания помощи Вислюкову. Что бы она делала за поликлиникой, пока Вислюкову раны обрабатывали? Да, и как он больными руками смог бы удушить? Нет, что-то не так. Мне кажется, что Вислюков кричал в кабинете у Хосе Игнасио, когда кто-то набросился на Каллисту Зиновьевну за поликлиникой, — отстаивала я свою точку зрения.
— У Семёна и Фаины — короля и королевы, алиби, как не крути, — хоть конь белый прямым текстом не в их пользу говорит.
— Убийца намерено подложил фигурку, чтобы запутать следствие. Если бы шахматист совершал убийство, то не выдавал бы себя подобными штучками.
— Что гадать нам на гуще кофейной, разбудил кто дремавшее зло? Пусть гадает Фаина — наш гений, шахматист и любитель кино! — произнесла она, улыбаясь.
Её глаза загорелись, в них блеснул огонек. Лилия отбросила повадки скромницы, и лицо уже не казалось столь невинным. Общее его выражение наталкивало на мысли о сумасшедшей поэтессе. Она допила коньяк, чуть поморщила носик и, не закусывая, сказала, что коньяк настолько хорош, что хочется облизать губы, а не занюхать рукавом, как после дешевой бормотухи местных виноделов. Тем временем закипел электрический чайник; я сделала нам кофе с коньяком, и разговор плавно перетек в другое русло — Лилия читала наизусть свою поэму о несчастной любви глобуса к шариковой ручке. Стихи были специфические — длинные монологи глобуса, написанные в стиле рондо с систематическим повторением первых двух слов: «Прости, прощай».
У меня мурашки побежали от её стихов, я и про кофе забыла, а в Лилию будто дух вселился — её бледная кожа покрылась каплями липкого пота; к ней приклеились потемневшие пряди; лицо перекосилось, а губы заметно распухали и приобретали фиолетовый оттенок; глаза расширились, и в черных значках застыла растерянность. Я вскочила с места, ничего не понимая.
Лилия пошевелила изуродованными губами:
— Мне диктует душа слов порядок незвучный. В моём мире мигрени рождают рассвет, буквой «Г» ходит солнце по шахматным тучам… Я лечу белой птицей. Кто выключил свет? — она упала с табуретки на пол, обе руки прижимая к вискам.
Возможно, аллергия на грибы, — подумала я. Коснулась её лица — она горела. Распухшие губы ничего хорошего не предвещали, и я пулей побежала за помощью к Хосе Игнасио. Он как доктор больше меня знает, что делать в подобных случаях.
Я оторвала Хосе Игнасио от чтения. Постучала в окно, и он обеспокоенный сорвался с места, так же быстро, как и я, когда поняла, что есть серьезная угроза здоровью и жизни Лилии. Мы побежали к ней, не теряя ни единой минуты, — Хосе Игнасио был в полосатом махровом халате, носках и комнатных тапочках. Его волосатые икры тогда ничуть не заботили меня, но позже я вспоминала его ноги с улыбкой. По пути я перечислила всё, что лежало на столе и чем, по моему мнению, могла отравиться Лилия. Хосе Игнасио больше заинтересовал коньяк, чем грибы. Он предположил, что в бутылке был яд.