Гарон
Шрифт:
— Мама, — прохрипела Сурикова, путаясь в мыслях и мечтая не запаниковать и быстро, быстро сообразить, где она, зачем, а, главное, как обратно, и чтоб мимо плащеобразных аборигенов-призраков пройти незамеченной. Хотя глупо, конечно же, глупо на то надеется — метров пять до них, не больше. А то, что Яна глаз, как и лиц их не видит, не значит, что их нет вовсе, и призраки слепы, глухи, и с насморком.
Сурикова начала пятится назад, слабо соображая, зачем это делает. В голове — каша, сумятица мыслей, эмоций, а тело, плюнув на хозяйку, начало жить отдельно на инстинкте самосохранения.
`Ты
— А-а-а!! — закричала, подпрыгнув с места, откатилась и замерла: троица гаронов из квартиры. Они — точно, но изменились радикально: глаза — сплошной черный зрачок, взгляд — бездушный, пристальный, лица, словно дымкой подернуты и кривятся, меняются в чертах, превращаясь из человеческих в нечто неживое, страшное — дьявольское.
Яна бы заскулила, закричала, побежала куда угодно, да пошевелиться не могла — парализовало от ужаса.
Откуда-то сбоку появился еще один монстр: огромный не меньше двух метров ростом, глаза не то, что в душу смотрят — выворачивают ее, жгут, дотла испепеляя зачатки мыслей в голове, а лицо безбровое, безносое — красное, бугристое, с массой выступов-наростов. Одного вида хватит, чтоб на всю жизнь заикой остаться, так это чудовище еще к своей туше Альку прижимало. Та куклой висела на руках и тоненько скулила, увидела Яну и закричала, протянула к ней руки:
— Яночка!! Яна!! Помоги!
Девушка рванула на зов не думая, но ноги не слушаются, заплетаются.
Черные фигуры перехватили ее и потащили к столу, а Альку монстр на черного коня впереди себя посадил, и взмыл в небо, только крик девушки как эхо покатился, да видно было бледное удаляющееся пятно протянутой за помощью к сестре ладошки:
— Яночка, помоги!!
— Аля!! Алька!! — брызнули слезы из глаз сестры, взгляд следил, как удаляется всадник с девушкой в темноту ночного неба, как мерцает развевающийся как крылья огромной птицы плащ. А руки Яны тем временем отбивались, пытались вырваться из лап гаронов — то ли чертей, то ли двойников сатаны. Но тщетна попытка освободиться, и пусто желание догнать, забрать, спасти глупую, непослушную девочку, и собственный крик, хрип, что попытка немого объяснится с глухим. Страх вьется в воздухе, бьет в виски, холодит грудь.
Альки уже нет, скрылась, исчезла — украдена, чтоб стать забавой сатаны.
Ад! Мы попали в ад!! — морозом по коже прошло озарение, забило дрожью тело.
Яну прикрутили к гладкому камню, распяли — ноги вместе, руки в стороны — и хоть кричи, хоть молчи — ужас от края и до края сознания, мрак перед глазами разбавленный глумливыми рожами упырей. Глаза — сплошные зрачки, лица — маски без ушей, носов, бровей, кожа изрыта гнойными ранками, оспинами, жуткими шрамами, уродливыми наростами. На кого не посмотри — горло от ужаса перехватывает. Разве есть такие, разве бывают? Бред, блеф! Неправда, не может быть правдой!
— Я сплю, — просипела девушка.
— Спишь. Вы засыпаете при рождении, — исказилась в усмешке маска одного гарона. Он присел рядом со своей жертвой, провел от горла девушки до лобка уродливыми желтоватыми ногтями на страшных,
— Мама! — холодное как лед лезвие коснулось ямочки на шее и окрасило кровью тело, вскрывая кожу ровной линией пареза от горла до живота. `Конец', - поняла Яна, и мелькнуло сожаление, что так рано приходится уходить, так глупо, никчемно — затравленной мышкой, способной лишь пищать да радоваться последним крошкам уходящих мгновений.
И Алю она не спасла и сама сгинула.
А что в жизни видела? Во что верила? Зачем жила? Чем?…
Мама? О ней не думалось иначе, чем с обидой. Даже сейчас она не знала, что ее дочь убивают, вторую похитили, отвезли в гарем к Сатане, и не екнет сердце Аллы Геннадьевны, и не подавится она асти в элитном кабаке, а придя домой даже не обратит внимания — дома ее дети или нет…
Холодное лезвие танцевало по телу девушки, словно перо графика, рисуя этюд на коже и мышцах. Раны, мелкие штрихи ранок и тени, пятна кровавого пейзажа сюрреалиста — картина смерти на живом теле. Яна уже не всхлипывала, не вздрагивала от прикосновений стали, от боли она поплыла в тумане то ли обморока, то ли агонии. И увидела светлое облако, что разорвало темноту неба, стремительно приблизилось и превратилось в белых ирреально красивых лошадей с золотистыми гривами, а их седоки, что ангелы со свечением вместо крыльев ринулись с неба на землю, на стаю гаронов. Последнее, что она запомнила — борьбу тьмы и света — золото волос, серебро длинного клинка и черный зрачок своего палача. Она утонула в нем, потеряв связь с миром, с собой…
Много циклов запретные стерки приграничья не соприкасались с гаронами. Весть об их появлении в Ведимор принес Орсо — тинак Ювистеля. Он задумчиво погладил грудку верного помощника и посмотрел ему в глаза:
`Что ты думаешь?
`Тоже, что и ты: пришла пора'.
`Небо над Хаосом черно второй цикл, и как раз сегодня наступает третий… Да, я ждал'.
Тинак пересел на плечо друга и повелителя и растопырил серебристые крылья, открыл рот, гортанно засвистев в темноту окна. Свист хрустальным звоном разнесся по городу, оповещая братьев. Пара секунд и на главной площади стало светло от множества собравшихся вместе эльфов. Кто-то слетал еще со своего этажа, кто-то уже взбирался на соулоров.
Ювистель шагнул в оконный проем и медленно опустился на площадь, чтоб проводить воинство братства. Его зоркий глаз заметил, как замешкался Авилорн, забыв шейный анжилон дома. Взгляд его устремился в сторону своих покоев и встретился с пристальным взором тинака. Юноша вскочил на соулора, больше не помышляя вернуться за оберегом.
Орсо и Ювистель переглянулись, вернулись в башню. С высоты облаков было проще наблюдать за движением светлой дымки плывущей в сторону пятого стерка.
Пятого. Во имя хаоса? Что на этот раз родится на свет?