Гарнизон маленькой крепости
Шрифт:
– Ты не сердись, я ведь шучу...
Синицын промолчал, но обида его моментально рассеклась.
Закончив заголовок "Боевого листка", Сибирко принялся печатными буквами переписывать заметки. Он читал их вслух, слово за словом, словно диктуя себе:
"Мы окружены врагом, мы внешне оторваны от всех, но внутренне чувствуем неразрывную связь со всем близким нам, дорогим, с нашей родиной. Верим в победу над врагом и ДОТ не сдадим. Будем биться до конца..."
Сибирко, как истый художник, отходил на шаг-два
– Правильно! "До кон-ца". Хорошо написано!
На закате ходит немец мимо ДОТ-а моего,
Поморгает, постреляет, не добьётся ничего.
И "то его знает - куда он стреляет...
Куда он стреляет, куда он стреляет...
Песня Сибирко развеселила бойцов.
– Спой "Раскинулось море широко", - попросил Калита.
– Можно... У меня к ней припев новый есть.
И Сибирко запел тихим, но приятным голосом:
...Товарищи, в силах мы вахту нести!
Бойцы поклялись в окруженьи...
Было тихо и спокойно в ДОТ-е. И с трудом верилось, что вокруг этих, поздним вечером бодрствующих бойцов, сжимается кольцо опасности.
В полночь грохнули отдалённые выстрелы. Комендант поднял на ноги весь гарнизон. Долго длилась пальба. Но бой не приближался к ДОТ-у. Лишь изредка невдалеке разрывался снаряд, тяжело сотрясая укрепление.
А перед рассветом позвонили с командного пункта батальона и сообщили, что прорыв к ДОТ-у не удался.
8
Начался пятый день. И начался он неприятностью. Сибирко обнаружил, что телефон не работает - кабель имел где-то разрыв. Связь с передовыми позициями и командным пунктом нарушилась.
– Может быть, перебило снарядом?
– высказал предположение Калита.
– Может быть. Только бы немцы не обнаружили кабель...
Усов по-прежнему был спокоен. Горяев следил за его лицом, за каждым движением, стараясь заметить хотя бы маленькую долю неуверенности или сомнения. Комендант так же размеренно шагал, таким же ровным голосом отдавал приказания.
Ещё до рассвета немцы повели яростный артиллерийский обстрел города. Снаряды гудели над ДОТ-ом и тяжело рвались сзади. Гарнизон ожидал новой атаки. У пулемётов, амбразур и наблюдательных щелей дежурили бойцы.
Фашисты подтянули несколько пулемётов и открыли прицельный огонь по амбразурам. Усов давно ожидал этого и в душе тревожился. Он понимал, что это ставка на поражение гарнизона - наиболее сильное средство против долговременных укреплений. Это называется "ослеплением амбразур".
Пули осыпали снег и землю, бешено колотились в переплёты и пронзительно взвизгивали при рикошетах. Иногда они влетали в помещение, впиваясь в деревянную обшивку.
– От амбразур!
– кричал комендант.
Пулемётный огонь усиливался. Рядом у самых стен ложились мины. Наблюдать за полем стало опасно. Комендант приказал прекратить стрельбу, чтобы не
Поддерживаемые огнём, отдельные солдаты добрались до проволочных заграждений и, лёжа, выстригали проходы.
Удавалось лишь на несколько секунд прильнуть к амбразуре и - сразу же укрыться.
В эти минуты был тяжело ранен Петя Синицын. Неожиданно он откинулся назад и схватился за плечо. Лицо побледнело. Несколько секунд он сидел, потом склонился и рухнул на пол. Его подхватил Любов. Раненого отнесли на топчан. Это произошло быстро; все понимали и все молчали.
Первым словно очнулся комендант. Он смотрел на раненого, и, казалось, лицо его сводили судороги. Не выдержав, подскочил к пулемёту и приподнял спусковой рычаг. Пулемёт встрепенулся. Усов ожесточённо поливал поле свинцом, прикрыв один глаз и прикусив губу. После нескольких длинных очередей он опустил рукоятки затыльника, повернулся и нетвёрдой походкой подошёл к раненому. Калита разрезал гимнастёрку Синицына и накладывал на плечо повязку. Каждый новый слой бинта окрашивался кровью. Синицын, закрыв глаза, тихо стонал.
Умолкнувший пулемёт Усова словно подал команду фашистам. С трёх сторон поднялись густые цепи их касок. В промежутках между цепями над заснеженными брустверами прыгали вспышки в стволах пулемётов.
– Огонь!
– скомандовал комендант.
Одновременно заговорили пулемёты и хлопнули залпом винтовки. И снова гитлеровцы не выдержали. Скрюченные, бежали они обратно. Некоторые, запутавшись в колючке, со злостью рвали и отбрасывали шинели и тут же, подбитые, падали.
А пулемёты с короткими паузами били и били из амбразур.
Люди привыкли к стрельбе, они не обращали внимания на взрывы снарядов. Но слабый стон человека заставил всех вздрогнуть. На полу в каземате лежал рядовой Анисимов. Подбородок его был прижат к груди, и из-за воротничка, заливая шею, выступала кровь. Горяев был тут же, но он не видел, как Анисимов упал. Лишь лёгкий крик услышал он. Горяев бросился к товарищу, позвал его, схватил за руку. Несколько секунд пульс бился учащённо, потом стал затихать и, наконец, совсем прекратился. Анисимов был мёртв.
Подбежавший Усов притронулся к руке Анисимова и, поняв, застыл недвижимый. Потом он снял шапку и отвернулся, Горяеву показалось, что комендант заплакал. Но он ошибся - у коменданта были сухие и жёсткие глаза.
– Стреляйте, Горяев!
– приказал сержант.
– Бейте их, бейте!
Он вобрал в себя воздух. Горяев услыхал сдержанный, но тяжёлый вздох, когда Усов уже спустился из каземата.
9
После смерти Анисимова люди стали сдержаннее, лица их казались суровыми и напряжёнными. Не каждую минуту, а каждую секунду они готовы были взяться за оружие и драться с врагом.