Гармана
Шрифт:
— Эрат, — надсадно прохрипел он, — я усыпил стражу. Только скорее!
Лоэр опешил.
— Зачем?
— Как зачем? Неужели вы хотите умереть?
Лоэр с минуту молчал, глядя мимо Беруша во мрак помещения, затем тихо сказал:
— Нельзя мне уходить отсюда, друг мой. Нельзя. Вот в чем штука. Я очень рад, что здесь, в чужом краю, есть хоть один человек, на помощь которого я могу рассчитывать…
— Но вас же убьют!
— Поймите, Беруш: уйти отсюда я не имею права!
— Э-эрат…
В голосе Беруша Лоэр вдруг уловил столько боли, что волна озноба прокатилась по спине, и он вгляделся в страдальческое лицо спасителя. Беруш не выдержал и опустил голову.
— Вам нельзя здесь… — прошептал он.
Лоэр с усилием потер лоб, мышцы его напряглись.
— Прошу
Беруш сразу как-то сник, словно растение на морозе, и медленно побрел к выходу.
— Вы забыли светильник, эрат…
Беруш замер. Когда он повернулся, Лоэр увидел на его обезображенных щеках слезы. Большие чистые глаза в последней попытке умоляли о побеге. Лоэр молча покачал головой и завороженно смотрел перед собой, пока слабый свет коптилки не померк в проходе. Когда полный мрак окутал его, он продолжал, не шелохнувшись, смотреть в ту же сторону: таинственный Беруш всколыхнул мысли, и в душе тоже что-то перевернулось. Так, не садясь, не меняя позы, он простоял до тех пор, пока в камеру с факелом в руках не вошел один из командиров Никора. Прежний факел он небрежно бросил в угол, а на его место воткнул тот, который принес с собой. Ни слова ни говоря, он приблизился к Лоэру и, освободив его руки от цепей, коротко сказал: «Убирайся».
— Куда?
— Куда хочешь. Тут будет другой.
— Ну и пусть себе будет — не подеремся, места хватит.
Командир посопел немного, не спуская с узника задумчивых глаз, и спокойно заявил, что двинет ему по загривку. Лоэр сел на скамью:
— Пойми, друг мой, мне негде жить! А здесь уютно, как во дворце.
— Ишь брякнул — как во дворце, — проворчал командир, смягчившись. Глаза его подобрели, и в углах губ появилась сочувственная улыбка. — Жрать-то, небось, хочешь?
— Не отказался бы.
— На вот, пожуй лепешку… Да ступай, ступай наверх, не торчи тут.
Трое солдат ввели в камеру низкорослого крепыша в серой тоге и с удивлением уставились на сидевшего Лоэра.
— А этот чего тут? — спросили они.
— Да пусть, — сказал командир нерешительно. — Уходить не хочет.
— Так Владетель же велел выгнать его!
— Я схожу к нему. — Командир машинально позвенел цепью и бросил ее конец на пол. — Парень-то вроде хороший: раз не бежит, значит и в самом деле не виноват перед нами… А ну-ка, прикуйте новичка, ребята, да покрепче! — Он обернулся к Лоэру. — Ладно. Вот твой угол — сиди покуда, а я схожу к Владетелю, может, придумаем чего.
Когда стражники скрылись в проходе, прикованный к стене человек сказал:
— Права сильных утверждаются оружием!
Лоэр вскочил с места.
— Наконец-то! — Он вгляделся в лицо нового узника. — Боги! Бун Харт?
— Да, это я, Лоэр. Не подходите. Лучше стойте у входа, как бы не подслушали. Я здесь по просьбе Гара Эрганта, чтобы лично ему передать все, что услышу от вас. Будем говорить о главном. Место встречи с посланцами пока остается прежнее: на горе. На всем пути от Сурта до Квина расположены посты самых быстрых всадников и быстроходных кораблей. Гонцы днем и ночью будут передавать друг другу срочный сообщения: ведь летающие лодки теперь бездействуют!.. Ах, как я глупо попался, Лоэр! Эргант так надеялся на меня!
— Не отчаивайтесь, друг мой. Я обещаю освободить вас.
Глаза Буна Харта словно вспыхнули.
— Не выдумывайте! Во мне ли дело? В общем, будем считать, что я здесь надолго, поэтому вместо ваших новостей для примэрата я буду говорить о новостях в Сурте.
— Рано отчаиваться, Харт, и тем не менее я с интересом выслушаю вас. Прежде всего, как самочувствие Гара?
— Неважно. — Бун Харт понуро уставился в пол. — Лихорадку он считает пустяком по сравнению с опасностью стать рептоном. Он железный человек — вы знаете, — и все же с приступами удается справляться все труднее.
— Бедный Гар!
— Он не любит, когда его жалеют, Лоэр.
— Знаю.
— Ну, а в остальном… Положение в столице и в Стране налаживается благодаря жестким мерам примэрата. Он добился самоличного решения спорных вопросов. Он умно
Лоэр досадливо ударил кулаком по каменной стене.
— Как это скверно, друг мой! Надо как-то примирить их!
— Пытались. К эрату Горану ездил даже старейшина Народного Собрания и эрат Мегул… Кстати, Лоэр… эрат Мегул убит.
— Убит?!
— Да. Гнофоры… Не один он: в тот день были отравлены эраты Илос и Барет.
Лоэр застонал, уткнувшись лицом в стену. Потом резко обернулся:
— А Квин? Что с Квином, Бун?
— Жив ваш Квин. Только после смерти Барета не может говорить… Да, и вот еще что, Лоэр. Слушайте же! Однажды к Гару Эрганту подошла эрина. Лицо ее было закрыто — одни глаза. Она передала примэрату вашу записку, в которой значилось: «Гар, прошу тебя верить этой эрине, как мне» — и ваша подпись… Подождите, не перебивайте. Ваш брат сообщил мне ее имя. Это — Виния Эроб. Правда ли, что она выполняла ваши поручения?
— Да нет же! — Лоэр заметался по подземелью. Только теперь он понял в полной мере свою вину. Да разве мог он предполагать, что Виния пойдет на такой дерзкий шаг, даже имея в руках записку, в шутку сочиненную для Эоры? — Нет, Бун! Вы хорошо знаете, кто такая Виния, и явилась она к Гару для нового злодейства! — Лоэр бросился к Харту и схватил его за плечи. — Вам надо немедленно возвращаться! Берегите наших друзей! Спасайте Гара!
6. В СУРТЕ
Нормальная жизнь в Стране налаживалась с трудом. Если в столице положение стало более или менее устойчивым, то в регионах особенно дальних, дело обстояло не совсем благополучно. Приходилось отправлять туда людей, облеченных большими полномочиями; эти люди, вырвавшись из-под жесткого контроля примэрата, делали свое дело не всегда добросовестно, увлекались данной властью, вином и посещали сомнительные заведения. Гар Эргант строго наказывал нерадивых, посылал новых людей, и сам не раз ездил — в Риос, Руну, Нок и даже в Эль. К тому времени уже большинство гарманов стали рептонами, у многих тяжелый период перехода закончился, многих с песнопениями отправили в страну вечного мрака, а оставшиеся в живых никого не узнавали, заново знакомились между собой и настороженно оглядывали дворцы и храмы, сады и парки, дивясь их величественности и нисколько не задумываясь над тем, откуда все это. Да и мог ли возникнуть такой вопрос, поскольку все это уже было с первого дня их прозрения, все это можно было видеть, трогать руками и пробовать на прочность. Пока они не задумывались и над тем, что станет после того, как сломается железный меч, когда разрушатся дома, зачахнут парки. Такие вопросы возникнут потом, а сейчас их больше интересовало другое: одни ли они здесь или есть и другие подобные селения; если есть, то кто их обитатели, не коварны ли они, не помышляют ли о набегах и побоищах? Вскоре убеждались, что не вольны в своих действиях, что, оказывается, существуют над ними начальники, которые дают не совсем понятные распоряжения, над этими начальниками есть начальники, а над теми — самый большой начальник, именуемый непонятным словом «Примэрат». Его иногда видели, и он внушал трепет. Может быть, он и создал здесь все, на что не способны простые смертные? Кто же он и кто те, что распоряжаются их временем и свободой? Они говорят: что можно, что нельзя, что делать сегодня, что завтра. Рептоны стали привыкать с своему положению, многое усвоили — если не сознанием, то приобретенными навыками, — но не всегда следовали наставлениям свыше и часто не понимали, почему их наказывали за те или иные проступки. Гар Эргант за время правления успел сделать многое. Он достиг относительного порядка строгостью. Однако удовлетворения не было. Он видел, что люди выполняют его распоряжения не из сознания необходимости, а из боязни. Теперь все реже приходилось видеть вокруг себя открытые дружеские взгляды, особенно среди членов Народного Собрания, и это вызывало тревогу.