Гарем

Грассо Патриция

Халид, хотя и безоружный, устремился на Форжера с тыла, но граф успел развернуться и взмахнуть мечом. Острие прочертило на груди Халида полосу, которая тотчас начала набухать кровью.

Оступившись, Халид упал навзничь, выкрикивая:

– Эстер!

– Халид! – простонала Эстер. Ее взгляд застилал кровавый туман. Она все еще боролась со своим кошмаром.

– Эстер! – взывал к ней Халид.

Не обращая внимания на жгучую боль в животе, Эстер схватила кинжал, заставила себя сесть и метнула тяжелое лезвие в Форжера. Прицел ее

был точным. Кинжал вонзился в затылок Форжера с такой силой, что кончик лезвия вышел из его горла под подбородком.

Одновременно меч Хорька опустился на Халида, но удар был нанесен плашмя, и принц отбил его рукой. Больше Форжер уже не угрожал ему. Захлебываясь кровью, граф выронил меч, поднес руки к горлу и упал, уткнувшись лицом в камни.

Халид вскочил на ноги и поспешил к Эстер. Она лежала на боку, мучаясь от невыносимой боли, закрыв глаза и жадно ловя ртом воздух.

Халид опустился рядом с ней на колени, попытался приподнять ее.

– Очнись, принцесса.

Эстер открыла глаза и застонала.

– Он ранил меня, – пожаловалась она.

– Все будет хорошо. Я тебе помогу. Скоро мы будем дома.

– Я перебил всю стражу Хорька, но это заняло больше времени, чем я рассчитывал, – раздался позади голос Малика. – Прости, что я запоздал.

– Моя жена ранена. – Тон Халида был ровен, безжизнен. Так люди произносят слова в момент великой печали.

– Боюсь, твоя жена потеряла ребенка, – сказал Малик. – Отвези ее к Михриме, это ближе, чем Девичья Башня.

Халид взглянул на жену. На остатках ее одежды, порванной Форжером, проступало, все увеличиваясь в размерах, кровавое пятно.

И тогда легендарный Пес Султана, безжалостный каратель, наводящий страх на жителей империи, поднял лицо к небу и издал жалобный, леденящий душу вой, оплакивая свою потерю.

23.

Эстер выплыла из темных глубин беспамятства, но никак не могла выбраться на поверхность, полупрозрачная пелена никак не отпускала ее. «Я умерла, – возникла у нее в сознании пугающая мысль. – Или это всего лишь страшный сон?»

Как будто издалека доносились до нее чьи-то приглушенные голоса. В невнятном говоре ей удалось разобрать слова: ребенок и кровотечение. Хлопнула дверь и наступила полная тишина.

Эстер открыла глаза и уставилась в потолок. Ей хотелось убедиться, что она все-таки жива, но обречена терпеть невыносимую боль.

Сильные руки нежно, но настойчиво заставили ее вновь опуститься на подушки. Она чуть повернула голову и увидела осунувшееся, печальное лицо мужа. Ее муки, ее боль передались ему.

Он присел на край кровати и ласково коснулся ее щеки.

– Тебя слегка ранили, любимая.

– А мне кажется, что я ранена смертельно. Халид сделал попытку улыбнуться, хотя это не очень-то хорошо у него получилось.

– Ты еще будешь лазить по деревьям через несколько дней, обещаю.

Какая у нее рана? Почему такая боль? Эстер терялась

в догадках. Перед ее мысленным взором мелькали в жуткой пляске кинжалы, мечи, ятаганы, но она не могла припомнить, чтобы какое-то оружие ранило ее.

– Твое умение обращаться с кинжалом спасло мне жизнь, – сказал Халид. – Это был воистину мастерский бросок. Аллах направил твою руку!

Он наклонился и поднес кубок к ее губам. Каждый мускул ее тела противился любому движению, но настоящий кратер, исторгающий боль, располагался в нижней части ее живота. Там было сосредоточие ее мучений. Вместе со страданием пришло и ужасное воспоминание.

– А ребенок? – Эстер едва шевелила губами, задавая этот вопрос.

– Лекарь обещал, что ты родишь еще дюжину здоровых детишек.

– А этот наш первенец? – Сердце ее почти остановилось, в глазах помутилось. Она уже знала ответ.

– Мы его потеряли…

Слезы покатились по лицу Эстер. Она жалела не родившегося ребенка, жалела себя.

– Ты пострадала, спасая мне жизнь, – сказал Халид. – Я виноват перед тобой.

Но Эстер не услышала его покаянных слов. Даже короткий разговор и последующие за ним слезы истощили ее силы. Она вновь впала в забытье.

Халид нежно поцеловал ее. На губах он ощутил вкус снадобья, которое она послушно выпила. Теперь его Эстер будет спать долго-долго, и спасительный сон оградит ее от боли и от горечи утраты.

– Прощай, принцесса, – прошептал Халид, встал, выпрямился, стер с лица предательскую, недостойную мужчины соленую влагу.

За дверью его поджидала Михрима.

– Не будем тревожить ее до завтра, – сказал он матери.

Та кивнула, но тут же поинтересовалась:

– Ты сказал ей?

– Да. – Настойчивость матери вызывала в нем глухое раздражение.

– И как она восприняла новость?

– Поплакала, а потом уснула. Лекарство подействовало быстро.

– А ты? Как себя чувствуешь ты?

– Могла бы догадаться сама, как я себя чувствую, – вырвалось у него почти грубо.

– Я беспокоюсь о тебе, мой сын.

– Ты? Беспокоишься обо мне? – Халид не верил своим ушам.

– Тебе трудно в это поверить, я знаю. Михрима дотронулась до руки сына, и он вдруг ощутил нежность этого прикосновения. Глаза ее наполнились слезами. Она приподнялась на цыпочки и дотронулась пальцами до его изуродованной шрамом щеки. Впервые в жизни она позволила себе обласкать сына.

– Мое сердце разрывается от горя из-за твоей утраты. Ты, единственный из моих сыновей, оставшийся в живых, и я дорожу тобой.

Халид смягчился.

– Ты дорожишь мною?

– Да, я люблю тебя, Халид.

– Спасибо тебе за это, мать. – Он положил руку ей на плечо и повел по коридору прочь от комнаты Эстер. – Не сделаешь ли ты кое-что для меня? – спросил он.

– Все, что ты попросишь, сын мой.

– Возьми на себя заботу о моей жене и каждый вечер докладывай мне, как протекает ее выздоровление.