Гардемаринки-гарде!
Шрифт:
— И скажу!
— А ты возьми и скажи это вслух! Ну, что же ты?
Я, как будто, давлюсь словами и только что–то не членораздельное тихо шепчу.
— Я… хочу… женщину….
— Что, что? А ну, повтори!
— Я хочу… ее!
Потом уже слышу, что я говорю и тут же вспыхиваю. Это что? Помешательство ума? Что я такое шепчу? И кто? Я!!!
Руку убираю, и тут я, немея от ужаса, слышу чуть–чуть, глухо от ее тела.
— Не убирай, прошу! — Пауза, я не дышу.
— Мне приятно! Прошу, продолжай! — Я съежилась, сжалась вся. Сердце
Ее нога еще выше подтянулась, а тело, как лежало, так и лежит на животе.
Это что? Это призыв!
Сразу же в голове промелькнуло. Она так специально ее подтянула, что бы я… Вспыхнула так, что словно горю!
Пожар! Я вся сгораю! Нет, я вся умираю! Мама! Мамочка, помоги!
Потом весь остаток ночи я вся такая, словно в бреду. А она словно царевна спящая. Через час, наверное, после того, как я ее все время гладила там, она перевалилась на спину. И вот тут я словно сомнамбула. А еще от того, что ее тяжелая и мягкая, горячая нога, покачнувшись, раз, два, откинулась на бок, на мою ногу. И я!!! Мамочка родная!
И теперь такая картина. Она не только спит, она просто храпит. А я? А я, это не я, а моя рука! Она медленно и осторожно скользнула и я….
Ну, что сказать об этом? Моя рука, а теперь уже я сама, впервые ощутила, как устроена она. Она это та, о которой слагают песни, анекдоты и о которой все, как у меня, но она другая, она не моя! В этом все дело, что это чужая!
Час, два я все ее глажу, и потом уже обнаглела, полезла в нее своей рукой. Коснулась пальцами, а потом глубже и с каждым разом все теплей и горячей там. Потом влажно. А у самой, так же. И еще хуже. Я, даже не знаю, у кого этого всего больше, у меня или у нее? Но все быстро закончилось от того, что я вдруг, как…
Я так, ни разу, в свой жизни. Меня так захватило это все, что я к ней своими пальцами, так я и себе. И как только ей, так и себе и как только она задышала, то и я так же. А потом!
Утром вскочила. Но нет никого. Я одна в квартире и тихо. На часы. Ничего себе,
полдесятого, а где все? Я на кухню. Записка.
«Мы ушли. Тебя не будили, отдохни. Спасибо!»
И все! И что? Что все это обозначает? Что же? Ничего? А как же то, что было ночью с ней, со мной? Нет мне так нельзя. Не могу так я! Это не правильно, так не поступают с любимыми!
— Постой, постой! С кем? Ты о чем?
— С любимыми, что тут не понятно?
— С какими любимыми, чьими?
— С какими, какими? Да моими!
— И что, у тебя их много?
— Да, так! Одна. Но какая!
— А я думаю, что ни какая! Ничего не было! Поняла?
— Как же так? Было, я помню!
— А что ты помнишь?
— Я все помню! Как я к ней…
— Что, что? О чем ты? Да ты вчера пьяна была! Тебе напомнить? Ты даже не помнишь, как за собой ухаживала. А ты говоришь мне, что ты была с ней! Да, если бы так было, то она бы сейчас была с тобой! Как это такое,
— Прекрати, слышишь! Заткнись! Я была, была с ней. Ты поняла, дура!
— Ага! Еще скажи, что ты ей, все, как себе делала пальчиками.
— Ну, да! Я ведь об этом!
— Ну, тогда, если ты в ней была, как ты утверждаешь, в ней самой и своими пальчиками, то возьми и докажи. Они что, пахнут, они изменили свой вкус?
Я так в них вцепилась, словно хотела их откусить. Но ничего не получилось мне доказать. Никому!
— Ничего не пойму? Я же была, нет правда!
— Нет! Это был сон. Ты вспомни, какой тебе сон реальный и накануне приснился? Ну, что вспомнила? Так, что…
— Нет, нет!!! Не сон!
— Мне жаль, ей богу, но, то о чем ты, все–таки больше похоже на сон. На хороший и точно такой же и сексуальный, как накануне. Так, что не мечись, успокойся. В конце–то концов, у нее спроси? И потом, как ты?
— А что я?
— Ну, хотела тебя спросить, как дела? Настроение как? И эти, ну эти, как твои критические дни?
И тут я осознала, что может она и права? И потом, вот же доказательства у меня на лицо. Отодвинула резинку трусов и вижу, что там, где вчера так все не очень–то хорошо, сегодня уже все!
— Все закончилось!
— Ну, вот и хорошо! Это, я скажу тебе, самое что ни есть хорошо! Забудь, сны ведь разные бываю. Бывают и вещие сны. Потому, с новыми силами возьмись и живи! Пока!
— Пока! Но, вот же, дела? Так и не поймешь?
— Буду ждать ее и никуда сегодня. Все! Хватит. Пора навести образцовый и флотский порядок. Так, это что у нас….?
А сны сбываются?
— Это от сотрясения мозга у тебя так. — Говорит Женька. — У меня никогда не сбываются никакие сны.
— Нет, не мозга, а сисек сотрясения. Ты, вот, что! Тебе пора уже, Мариночка так, что бы у него от твоих сисек сотрясение мозга наступило.
Это девки обсуждают то, о чем это я им, только, как бы намекаю. О сне своем с былью, или небылью, рассказала и мы обсуждаем. Зойка тут же, сидит и молчит. И этим меня еще сильнее раздражает. Я и спросить ее боюсь о чем–то, так как вдруг она скажет, что это все было на самом деле. Я уже не раз пыталась с ней взглядами встретиться, но она, как назло, мне каждый раз глаза в сторону отводила. Я еще подумала.
Ну, посмотри ты на меня? Ты, что же не понимаешь, что я только о том и думаю? Ну, хотя бы разик, я бы все сразу поняла. Нет, вот же Коза — зеленые глаза. Сидит себе тихоня. Меня все сильнее ее поведение раздражает. Ты, так? Так, сейчас я тебе устрою.
— Ну, все, девки! Служба есть служба, пора. Кстати, Сафронова? Как там у тебя с нарядами вне очереди?
Она на меня даже не взглянула! Ну, чем же мне ее зацепить? Ах, да!
— Значит так, Сафронова пойдет вместо…
— Вместо меня, можно? Ну, пожалуйста? Товарищ старшина?