Гаранфил
Шрифт:
Рустам-киши даже с лица спал в этих хлопотах. В лицо смотреть людям стыдно.
— Слушай, Магеррам, — он уперся в сына злым, прищуренным взглядом. — В последний раз пойду попрошу… В магазин еще попробую тебя. — Он вздохнул. — И если ты опять… Смотри, плохо будет…
В непонятной этой угрозе отца, в дергающихся, на сухом лице желваках было что-то, что насторожило Магеррама. «В магазин пойдет… Магазин — не вонючая лавка шапочника… Интересно, в какой магазин? Неужели к самому Абдулрагиму?!»
Обычно холодные, безучастные глаза Магеррама заметно оживились.
— Поработаешь
Магеррам даже улыбнулся отцу.
— Я что, я согласен. Только… Рабочим, говоришь? Я пять классов зачем кончил? Скажи, что продавцом сумею, — Магеррам замялся. — В какой магазин? Два магазина у нас… — Серые с рыжинкой, глубоко сидящие глаза впились в замкнутое лицо отца.
…Двор заведующего магазином Абдулрагима был рядом, через забор. Никто из домашних не подозревал, что жизнь за этим высоким каменным забором была, пожалуй, единственным развлечением Магеррама. Кто бы мог подумать, что у вялого, ленивого мальчишки она вызывает прямо-таки жгучий интерес. Магеррам мог часами, забравшись на ветвистый тут, наблюдать за тем, что происходило во дворе Абдулрагима; жадно вдыхать шашлычный дымок, которым чуть ли не каждый день потягивало от соседей, разглядывать мотоцикл с коляской под навесом, большой, сверкающий, как солнце, самовар, — толстая Хейран-ханум, жена Абдулрагима, заставляла племянника раздувать жар и втаскивать самовар на веранду второго этажа. Даже телефон был в этом доме. В школе, где учился Магеррам, не было, а у Абдулрагима был. К вертлявой, черной, как жук, дочке — она была чуть младше Магеррама — два раза в неделю на мотоцикле привозили библиотекаршу из соседнего села — она занималась с девочкой музыкой. Ее почему-то терпеть не могли огромные волкодавы, привязанные на цепи, — они бесновались, лаяли все время, пока Майя — так звали девочку — играла на пианино.
Заслышав голос отца, возвращавшегося с колхозной конюшни, Магеррам с кошачьей ловкостью спускался с дерева и, презрительно поджав губы, садился за стол, где в тарелках далеко не каждый день было мясо. Принюхиваясь к вкусным запахам в соседнем дворе, Рустам-киши нервно подергивал бурый, прокуренный ус, говорил:
— Интересно, как этот Абдулрагим с маленького магазина накопил такое большое богатство? Прямо купается в деньгах. Отец чабаном был, чужих баранов пас. А теперь у сына своих баранов хватает. Сам видел — племянник его за рекой пасет, чтоб никому глаза не мозолили. — Он удивленно мотал густоволосой седеющей головой. — Я думаю, что он…
Зибейда сердито оборвала мужа:
— Тебе какая забота? Кто смел, тот и съел. Умеет Абдулрагим. Да будет его правая рука на голове нашего сына.
— Нет! — с неожиданной горячностью вскинулся Рустам-киши. — Не болтай, женщина. Храни аллах сына моего от правой руки Абдулрагима.
— Что ты говоришь, отец? — Зибейда даже жевать перестала.
— Знаю, что говорю. Хочет Магеррам быть продавцом — пойдет в лавку к Мирзали.
— К этой лисе Мирзали? В маленькую лавку?
— Да, к лисе Мирзали. Я уже
— Продавцом? — Магеррам в радостном ожидании вытянул толстые губы.
— Рабочим. Слышишь? Рабочим пойдешь. И все. У меня одно слово.
Мать с сыном переглянулись. Обед прошел в молчании.
На следующее утро Рустам-киши отвел Магеррама в лавку. Мирзали как раз подтаскивал к прилавку бидон с топленым маслом. Рустам-киши кивнул сыну и первым схватился за вторую ручку бидона.
Через несколько дней Рустам-киши будто случайно повстречал Мирзали у сельсовета.
— Ну как там мой сын? Не в тягость тебе? Он у нас не очень расторопный, — добавил виновато, — болел много…
Если б Мирзали сказал, что после первого дня он и в глаза не видел Магеррама, Рустам-киши не удивился бы… Но от ответа Мирзали, можно сказать, дар речи потерял.
— Хорошего парня ты дал мне в помощники, Рустам. Без дела и минуты не сидит. Очень трудолюбивый мальчик.
«Магеррам трудолюбивый? — изумленно размышлял Рустам-киши, недоверчиво глядя вслед тощему, длинноногому Мирзали. — Может, просто так говорит? Слышал, наверно, как я с ним мучаюсь и вот… чтоб успокоить меня…»
А лавка между тем все больше захватывала Магеррама. Чтоб сбежать с этой новой работы — и в мыслях такого не держал. Наоборот, вскакивал с постели чуть свет — только рука матери коснется плеча. Не жаловался, не хныкал, хотя доставалось ему как следует. Приходилось, сгибаясь в три погибели, таскать тяжеленные мешки с рисом, ящики с маслом, мылом, перекатывать бочки и сметать комья грязи с затоптанного пола.
В конце дня, когда снаружи вешался большой замок и подсчитывалась выручка, Мирзали протягивал Магерраму пятерку.
Просто удивительно, как действовали на Магеррама эти захватанные пятерки! Усталость как рукой снимало, он оживлялся, выпрямлял плечи и сам себе казался взрослее, самостоятельнее и никогда не забывал поблагодарить Мирзали:
— Мирзали-ага, дай бог вам здоровья, хлеба в изобилии, карман чтоб всегда полный.
Мирзали смеялся, обнажая сероватые десны с мелкими острыми зубами:
— Хорошо, хорошо. Иди, мне еще деньги считать. Отцу привет передай. Да не опаздывай завтра. Товар должны подвезти.
— Что вы, как можно, Мирзали-ага!
Он теперь не бегал по улицам села как сверстники — он не спеша шагал из лавки домой, совсем как взрослый, в радость себе потрудившийся человек.
«Интересно, — размышлял Магеррам, — почему все за глаза называют Мирзали лисой?» Прозвище это так прочно прилепилось к имени завмага, что порознь уже и не произносилось. Магеррам даже отца спросил об этом.
— Зачем тебе, сынок? — Рустам-киши наморщил лоб. — Какое тебе дело, как его люди зовут. Спасибо, взял тебя, без куска хлеба не останешься.
В девять в лавке уже тесно было от покупателей. Кому сахар, кому пять метров сатина… Или стекло для лампы — стекла лежали на верхней полке, и Магеррам по знаку заведующего лез под потолок, нырял под прилавок за кирзовыми сапогами, отпускал пачки сигарет или заворачивал мыло…
Как-то во время перерыва Мирзали, вгрызаясь острыми зубами в помидор, подмигнул Магерраму.