Ганс и Грета
Шрифт:
II.
Насталъ вечеръ. Полный мсяцъ поднялся надъ горами на безоблачномъ неб. Аспидныя кровли домовъ [2] блестли при его свт. Не было ни малйшаго втерка. Иногда только раздавался легкій шорохъ въ высокихъ тополяхъ, стоявшихъ на берегу ручья, и нсколько сухихъ листьевъ падало на темную воду, блиставшую при лунномъ свт. Три гуся, которыхъ въ этой суматох забыли загнать, вдругъ все вмст подняли головы изъ подъ крыльевъ, зашипли и загоготали. Недалеко отъ нихъ, въ маленькомъ садик у пруда, показалась женщина. Выйдя изъ садика на мсто, освщенное луной, она оглядлась и видя, что вокругъ все было тихо – и даже гуси, убдившись въ полной безопасности, снова засунули головы подъ крылья, – она быстрыми шагами пошла по берегу, поросшему травой, и наконецъ достигла тни, которую бросала большая Ландграфская гора на берегъ и на часть пруда. Тамъ Грета остановилась и перевела духъ, какъ человкъ, счастливо окончившій опасное предпріятіе. Ее никто не ожидалъ, и она въ свою очередь не ожидала никого! Ей хотлось только побыть одной, совершенно одной, чтобы почувствовать себя одинокой, оставленной всми, и еще разъ отъ души поплакать!
[2] Крыши покрыты сланцем.
"В строительстве издавна используют аспидный сланец – разновидность глинистого сланца, его употребляют для кровель. Сланец – природный камень, используемый в производстве кровельных материалов.
Кровельный природный сланец – веками использовался как кровельный материал, доказательством этого могут служить памятники архитектуры в Европе – соборы, костелы, всевозможные дворцы и замки."
Правда, она съ самаго утра, почти непереставая, плакала, но принуждена была длать это потихоньку, – то за дверью, то на чердак, то въ стойл козы, то у колодца, – потому что отецъ неотступно наблюдалъ за ней; да и служанки Кристель ей надо было остерегаться. Кристель, отправляясь сегодня вечеромъ танцовать въ шинокъ, не должна имть право разсказывать, что Грета, посл свиданія съ Гансомъ, «все воетъ». Теперь Кристель ушла танцовать, а отцу снова понадобилось сходить къ г-ну пастору; Грета не хотла оставаться въ комнат, гд стны имли уши и старые Шварцвальдскіе часы [3] за дверью могли пересказать отцу, что слышали. На двор было лучше: прудъ тихъ и глубокъ, онъ ничего не перескажетъ; высокимъ тополямъ дла нтъ до двочки, которая плачетъ подъ ихъ тнью. Ахъ! не разъ и прежде мсяцъ свтилъ на неб, когда она назначала здсь свиданіе Гансу. Свтилъ онъ и въ послднюю ночь, два года тому назадъ, когда Гансъ пошелъ въ солдаты и на этомъ мст прощался съ ней! И въ какомъ вид она увидала теперь своего Ганса! Объ этомъ-то она и плакала весь день, объ этомъ плачетъ теперь, и – какъ говорило въ эту минуту ея маленькое сердечко – всегда будетъ плакать! Увидать его въ этомъ костюм, оборваннымъ деревенскимъ шутомъ, въ лохмотьяхъ, съ блестящими отъ водки глазами! И онъ осмлился въ такомъ вид войдти къ ней въ домъ, чмъ она это заслужила отъ него? Осмлился такъ явиться передъ ея отцомъ, своимъ дядей и опекуномъ, который всегда былъ недоволенъ имъ, и утверждалъ, что онъ добромъ не кончитъ и сегодня, воротясь отъ пастора, сказалъ, вшая шляпу на гвоздь: «Видишь ли, Грета, все это оттого, что онъ не боится Бога! Теперь ясно, Гансъ пропащій человкъ и кончитъ такъ же, какъ его отецъ, известный браконьеръ и пьяница! Такъ-же думаетъ и г-нъ пасторъ. Онъ даже сказалъ, что позаботится, чтобы Гансъ не оставался долго въ деревн, потому что паршивая овца все стадо портитъ!»
Появление в конце XVII века самобытного, оригинального и достаточно жизнеутверждающего производства деревянных часов с кукушкой в южно-германском регионе Шварцвальд можно объяснить разве что тем, что его населяли старые добрые католики.
Можно сказать, что Шварцвальд (переводится как "Черный лес") – на редкость живописное место, состоящее из покрытых лесом гор и зеленых долин. Однако, жизнь в таком ландшафте для местных крестьян была далеко не сахар. Земля плохо поддавалась обработке: из-за присутствия в ней скальных пород приходилось возделывать поля мотыгой, а не плугом.
В горах весна, лето и осень продолжаются всего четыре месяца, а остальные восемь безраздельно властвует зима. Фактически, с ноября по апрель Шварцвальд пребывает под толстым слоем снега, а горный ландшафт и вовсе делает передвижения по местности невозможными. Стоит добавить, что немецкие крестьяне не живут деревнями, общаясь через плетень – земельные наделы расположены на значительном расстоянии друг от друга, чтобы не нарушать чужое Lebensraum.
То есть большую часть года обычная крестьянская семья в Шварцвальде оказывается отрезанной от внешнего мира в занесенном снегом доме. Такой образ жизни и способствовал активному развитию в регионе народных промыслов. В течение зимы большая немецкая семья вместе со всеми наемными работниками с утра до вечера создавала изделия из дерева: столовые приборы, ковши, бадьи, корзины и лари, которые охотно скупали приезжавшие весной купцы. Кроме того, в регионе издавна существовало производство изделий из стекла, также пользовавшихся популярностью во всей стране.
Кто именно является родоначальником часового дела в Шварцвальде, точно не известно, но существуют две популярные версии. Согласно одной, в 1683 году первые деревянные часы изготовили монахи аббатства Святого Петра, а по другой – их сделала уже в 1667 году семья Кройтц, проживающая неподалеку от городка Вальдау (Waldau).
Точно известно, что устройство, отбивающее знаменитое "ку-ку" и саму птичку изобрел мастер по имени Кеттерер из города Шёневальд (Schonewald). Вначале он пытался имитировать крик петуха (что считалось более естественным для обозначения времени), но музыкальная гамма оказалась слишком сложной, и мастер остановился на кукушке, для которой потребовалось всего два тона.
Первые шварцвальдские часы были целиком сделаны из дерева, включая и колеса механизма (только оси были стальные), и имели всего одну часовую стрелку. Маятники в таких часах помещались вверху механизма и раскачивались прямо перед циферблатом. Поскольку токарное ремесло было основным в Шварцвальде, каждые часы представляли уникальный образец резьбы и обработки дерева, а слава о них уже к середине XVIII века распространилась далеко за пределы Германии: они экспортировались в Англию, Италию, Францию, Турцию и Россию.
Оказалось, что часовое производство – это фактически единственная перспективная для жителей отрасль региона. По немецким законам наследования дом и земля обычно доставались только одному сыну хозяина, и тогда его многочисленные братья и сестры вынуждены были жить на родной ферме на положении работников. Продажа резных часов и шкатулок позволяла заработать достаточный капитал для строительства собственного дома.
Ахъ, Господи! Господи! Слышать это отъ роднаго отца! А если онъ правъ? Если Гансъ въ самомъ дл такъ испортился? Да вдь это невозможно! Онъ былъ всегда необузданъ, легкомысленъ, готовъ на всякую сумасбродную выходку, но не золъ! Нтъ, нтъ и трижды нтъ!
Доброй двушк вспомнилось много маленькихъ происшествій, доказывавшихъ, что у Ганса совсмъ не злое сердце, – происшествій, случившихся въ лсу, на поляхъ, въ садик за отцовскимъ домомъ, здсь у пруда, во всей окрестности, много много лтъ тому назадъ, – лтъ двнадцать или четырнадцать, когда ей, еще крошечной двочк, и ему, маленькому мальчику, казавшемуся ей всегда великаномъ, позволяли играть вмст, и онъ приносилъ ей птичьи яйца съ самаго высокаго дерева, или красивые камешки изъ самаго глубокаго мста ручья, плелъ ей изъ ивовыхъ прутьевъ корзиночки, вырзывалъ изъ коры кораблики, и длалъ вообще все, чего-бы она не пожелала! А разв нехорошо поступалъ онъ, что не разлюбилъ своего отца, когда тотъ, по смерти жены, началъ пить, и заступаясь за него, разбивалъ въ кровь головы и носы деревенскимъ мальчишкамъ, пристававшимъ къ пьяному? Разв можно осуждать его за то, что онъ принялъ сторону своего отца, когда свояки (ея отецъ и отецъ Ганса) завели споръ о земл и начали процессъ, который свелъ дядю въ могилу? Не ужасно ли, что Гансу, вслдствіе этого процесса, издержки котораго онъ долженъ былъ заплатить по приговору, не осталось ничего, кром маленькой развалившейся избушки на берегу пруда?
Бдная Грета не могла не вспомнить всего этого! Несчетное число разъ спорили объ этомъ въ ея присутствіи отецъ съ Гансомъ, и такъ ссорились, что ей иногда отъ горя хотлось броситься въ прудъ! У нея отлегло отъ сердца, когда Гансъ вынулъ жребій, на два года ушелъ въ солдаты, и ему пришлось стоять въ ближайшемъ город; но такъ какъ онъ былъ высокій и сильный малый, его скоро взяли въ гвардію и послали въ столицу, не въ резиденцию его свтлости великаго герцога, а въ Берлинъ – вслдствіе военной конвенціи, или – какъ это тамъ называется. Да, легко тогда стало на душ Греты, но радость продолжалась не долго – едва одни сутки. Потомъ ей опять стало тяжело на сердц, тяжеле чмъ прежде! Она сама не знала, что съ ней сталось. Она постоянно думала о Ганс, гд бы ни была, что бы ни длала, и дома, и даже въ церкви, и все объ одномъ Ганс! Иногда, ночью, просыпаясь – прежде съ ней этого не случалось, а теперь очень, очень часто, – ей слышался совершенно ясно голосъ Ганса: «Милая Гретхенъ», или «здравствуй, Гретхенъ!» или что-нибудь въ этомъ род. Сначала она просто боялась, такъ явственно былъ слышенъ голосъ, но потомъ привыкла, и въ этомъ случа всегда читала «Отче нашъ», прибавляя: «Сохрани, Господи, моего Ганса!» и смотря на звезды, снова покойно засыпала.
Въ последній годъ, когда отъ Ганса не пришло ни одного письма, голосъ ей слышался рже и наконецъ совсмъ замолкъ. Она перестала пть любимыя псни Ганса, которыя бывало, работая, пвала по цлымъ днямъ.
Ей казалось, что она вовсе не любитъ злаго Ганса, который, вроятно, уже давно забылъ ее въ большомъ городе; но стоило кому-нибудь дурно отозваться объ отсутствующемъ – а это случалось довольно часто, – или стоило ей пройти вечеромъ мимо совершенно развалившегося дома Ганса, гд теперь жила бдная вдова съ четырьмя безобразными, полунагими детьми, – у нея вдругъ появлялось въ душ странное настроеніе. Она чувствовала, что еще любитъ Ганса и никого любить не будетъ, мене же всего богатаго, толстаго Якова Кернера, который, имя шесть лошадей въ конюшн, кажется, думаетъ, что стоитъ ему только постучаться, такъ все двери и распахнутся передъ нимъ настежь. Черезъ Якова Кернера, – это былъ единственный разъ, – пришли въ деревню всти о Ганс. Господинъ Кернеръ, какъ онъ веллъ называть себя по смерти отца, предпринялъ большое путешествіе, чтобъ узнать свтъ, и побывалъ въ Берлин. Тамъ онъ встртилъ на улице Ганса съ несколькими товарищами; онъ былъ очень навесел; во второй разъ Кернеръ видлъ его на одномъ танцовальномъ вечер, и на этотъ разъ Гансъ былъ не только навесел, но даже совершенно пьянъ.
Грета не поверила ни одному слову изъ всего этого: она заплакала, когда Кернеръ разсказывалъ такія постыдныя вещи о Ганс, и сказала Якову Кернеру сквозь слезы, въ присутствіи отца и нсколькихъ сосдей: «стыдно такому богачу, какъ вы, клеветать на бднаго малаго, зная, что его некому защитить; слдовало, по-крайней-мр, подождать возвращенія Ганса и сказать ему это въ глаза, если-бъ у васъ хватило духу!» Отецъ страшно разсердился при этихъ словахъ, веллъ ей замолчать и идти домой. А теперь! теперь! Бдная двушка закрыла лицо руками и снова принялась плакать. Кругомъ ея царствовала совершенная тишина, прерываемая только шумомъ, доносившимся изъ шинка: брумъ, брумъ, брумъ, хриплъ басъ, а иногда она слышала нсколько тактовъ мелодіи, или веселые возгласы. Это ее какъ ножомъ рзало по сердцу. Ей не хотлось тамъ быть! Отецъ ей никогда этого не позволялъ! Ей всегда запрещали танцовать и веселиться, подобно ея подругамъ; но было очень, очень дурно съ его стороны тамъ танцовать и веселиться, когда она сидитъ тутъ, у пруда, и горюетъ о немъ!
– Такъ и я боле не стану плакать, – сказала малютка Гретхенъ; – никогда не стану плакать изъ за него; не хочу съ нимъ видться; никогда, никогда не буду и думать объ немъ! А когда встрчу его, – при этой мысли двушка испуганно вскочила на ноги. Порывъ втра пронесся между тополями и они зашумли. Гуси, давно уже молчавшіе, загоготали, и вдругъ Грет показалось, что въ нсколькихъ шагахъ отъ нея стояла, прислонясь къ дереву, человческая фигура. Грета хотела бжать, но не могла сдвинуться съ мста; сердце ея страшно билось и глаза неподвижно остановились на громадной фигур; въ то же мгновеніе эта фигура очутилась возл нея и хорошо знакомый голосъ тихо произнесъ: «Гретхенъ, это я». Гансъ протянулъ руки, и прежде чмъ она успла опомниться, онъ поднялъ ее, какъ ребенка, и поцловалъ. Она дрожала всмъ тломъ, отъ страха, любви и гнва. Да, отъ гнва! Какъ осмлился поцловать ее этотъ гуляка, шутъ, пьяница?
И все, что такъ тяготило сердце маленькой Греты, что стоило ей столькихъ слезъ, все это вылилось въ краснорчивыхъ и страстныхъ словахъ. Гансъ стоялъ рядомъ, не говоря ни слова, опустя голову и длинныя руки. Гретхенъ, по окончаніи проповди, въ подтвержденіе сказаннаго, начала горько рыдать, закрывъ лицо руками и хотла уйти, но попала бы прямо въ прудъ, если-бъ Гансъ не удержалъ ее.
– Гретхенъ, – сказалъ Гансъ, – Гретхенъ!
Онъ не сказалъ ничего боле, но такъ или иначе, онъ сказалъ именно то, что слдовало, и Гретхенъ уже не захотелось бжать ни домой, ни къ пруду. Она даже позволила Гансу тихонько обнять себя и посадить на тотъ же пень, на которомъ передъ тмъ сидла.
Теперь настала очередь Ганса говорить, и тутъ все явилось въ другомъ свт, точно съ глазъ Гретхенъ спала повязка. Что же особенно дурнаго сдлалъ онъ? Не писалъ? Да какъ-же было писать? Кому? У него не было ни одного друга въ деревн, на котораго онъ могъ бы положиться! Къ ней онъ не могъ писать такъ, чтобы не узналъ отецъ: славную проповдь прочелъ бы онъ ей за его письмо! Но за то онъ постоянно думалъ о ней, думалъ каждый день впродолженіе этихъ двухъ лтъ. Онъ думалъ о ней, когда стоялъ на часахъ въ зимнюю ночь и звзды на неб блистали надъ нимъ, и даже тогда, когда языкъ прилипалъ къ гортани и онъ отдалъ бы все за глотокъ воды! А что касается разсказа Якова Кернера, это выдумка и ложь; онъ конечно пилъ – солдату нельзя не пить – онъ даже иногда выпивалъ лишній стаканчикъ, но напиваться до-пьяна? никогда, ни разу этого съ нимъ не случалось! И ты думаешь, Гретхенъ, я сегодня утромъ былъ пьянъ? я былъ веселъ, что воротился и увидалъ тебя! Я сдлался „сборщикомъ“ для того только, чтобъ показать парнямъ, какъ надо вести дло. Въ домъ твоего отца я вовсе не хотлъ идти, а пошелъ только тогда, когда они начали дразнить меня и я понялъ, что будетъ хуже, если не пойду. Отецъ бранилъ меня? Это я знаю, ну, да пусть бранитъ! Я ему никогда не сдлалъ ничего дурнаго, а онъ, напротивъ, – сдлалъ мн много зла! Ну, Гретхенъ, не станемъ поминать стараго, что было, то прошло; я не стану поминать прошлаго, но пусть и онъ этого не длаетъ! Пусть оставитъ меня въ поко и не становится мн поперекъ дороги, когда я завтра стану искать себ мста здсь. Я получилъ полную отставку, хорошій аттестатъ и здоровъ по-прежнему. За мстомъ дло не станетъ. Вс захотятъ меня взять къ себ, но я пойду къ тому, кто мн лучше будетъ платить! Я стану зарабатывать деньги и, когда накоплю ихъ довольно, тогда, Гретхенъ, съиграемъ и свадьбу.
Гансъ снова взялъ ее на руки и сталъ цловать и ласкать. Гретхенъ не противилась ему. Все, что онъ говорилъ, было такъ хорошо и честно. Онъ вроятно серьезно собирается жениться на ней, хотя еще это время за горами.
Но Гансъ и знать этого не хотлъ. «Все устроится: храбрость города беретъ, храбрый солдатъ огня не боится, – на все надо время»!
И все это говорилъ Гансъ, какъ по писанному. Гретхенъ даже нсколько разъ засмялась. Она теперь сама смялась надъ происшествіемъ сегодняшняго утра. Одно ей не нравилось, что на немъ было платье Кристели изъ шинка. Кристель дурная двушка; г-нъ пасторъ не далъ ей въ воскресенье причастія. На это Гансъ замтилъ, что онъ не пасторъ и имлъ дло не съ Кристель, а только съ ея платьемъ. Тутъ Гансъ съ Гретой чуть было опять не поссорились, какъ вдругъ сердитый голосъ закричалъ вблизи: