Ганс и Грета

Шпильгаген Фридрих

Вотъ они достигли первыхъ домовъ въ деревн. Блый сообразилъ, что борьба теперь только начинается и удвоилъ быстроту бга; уже они были у дверей булочника, какъ вдругъ мальчики, выходившіе изъ школы, повернули изъ переулка на улицу, еще прыжокъ, и Блый очутился передъ дтьми. Гансъ бросился къ лошади. Завязалась страшная борьба; человкъ и животное съ грохотомъ ринулись на землю, въ двухъ шагахъ отъ разбжавшихся съ крикомъ мальчиковъ. Гансъ сейчасъ же всталъ опять на ноги, но лошадь все еще лежала. Во время бшенаго бга съ горы, волочившееся за ней дышло изранило ей вс ноги, а теперь она упала головою на острый камень и лежала какъ мертвая. Изъ глубокой раны надъ глазомъ струилась кровь и, смшиваясь

съ грязью, окрашивала землю.

Мужчины и женщины вс выбжали изъ домовъ; кругомъ ихъ жались испуганные дти.

– Бдное животное! – раздавалось изъ устъ каждаго; о Ганс никто не подумалъ; вс только попрекали его, что онъ могъ такъ изувчить несчастную лошадь.

– Лучше помогите мн поднять на ноги Благо, – сказалъ Гансъ.

Никто не шевелился, только Анна, которая тоже прибжала туда и принесла ушатъ воды изъ сосдняго колодца, начала обливать водою голову лошади. Она при этомъ все продолжала плакать, но на Ганса не взглянула ни разу.

– Ахъ, ты живодеръ, разбойникъ! – раздался, внезапно, охриплый отъ ярости голосъ.

Булочникъ уже давно сидлъ въ шинк и запивалъ досаду, возбужденную въ немъ споромъ съ женщинами. Онъ сейчасъ только узналъ, что случилось и прибежалъ безъ шапки, весь въ мук, но только на этотъ разъ онъ не держалъ рукъ въ кармаиахъ, а поднималъ кулаки къ самому носу Ганса, осыпая его ругательствами, между которыми съ особенною любовью повторялъ слово: «живодеръ».

– Я самъ весь исцарапанъ, – сказалъ Гансъ.

Это было правда. Платье на немъ было изодрано, руки въ крови, пылающее лицо все забрызгано грязью.

Онъ всякому разумному человеку долженъ былъ внушить состраданіе; но такого человка не нашлось въ толп, за исключеніемъ, можетъ быть, Анны, голосъ которой, во всякомъ случа, не имлъ бы всу, если бы даже она (чего она не сдлала) и возвысила его въ пользу Ганса.

– И по дломъ тебе, Шлагтодтъ, сорви-голова! – закричалъ булочникъ и поднесъ опять кулаки къ носу Ганса.

– Если я сорви-голова, то берегитесь! – сказалъ Гансъ. – Вы сами заварили кашу, сами и расхлебывайте ее!

Этотъ упрекъ былъ слишкомъ справедливъ, чтобы не довести до крайности бшенство Гейнца; онъ замахнулся на Ганса, но прежде чмъ опустились его руки, онъ уже лежалъ на земл рядомъ съ лошадью въ кровяной луж.

Минуту спустя лошадь, трясясь всмъ тломъ, вдругъ поднялась на ноги.

– Подымайте теперь Гейнца, – сказалъ Гансъ, проходя черезъ толпу, среди которой никого не нашлось, кто бы ршился поднять руку на долговязаго Шлагтодта, однимъ ударомъ уложившаго на земь толстаго булочника.

VIII.

Для Ганса было большимъ счастіемъ, что его физическая сила внушала такое почтеніе, иначе, слдующій день не обошелся бы безъ непріятныхъ столкновеній, до такой степени вс деревенскіе жители были предубждены противъ бднаго малаго. Что онъ не хотлъ предоставить Благо собственной судьб, съ опасностью жизни бросился между дтьми и разъяренной лошадью и, отвративъ этимъ большое несчастіе, не желалъ, чтобы за этотъ поступокъ его отколотили въ глазахъ всей деревни, – объ этомъ не подумала ни одна душа, по-крайней-мр, никто не посмлъ этого высказать.

Теченіе общественнаго мннія было противъ него и вс находили выгоднымъ и удобнымъ плыть по этому теченію. На Ганса взводили обвиненіе за обвиненіемъ; не было такого преступленія, которое не приписали бы ему. Онъ былъ волокита, пьяница, живодеръ, лнтяй: – послднее заключали изъ того, что его никто не хотлъ нанимать въ работники. Нтъ сомннія, что онъ занимался браконьерствомъ, которое, по словамъ лсничаго Бостельмана, все еще продолжалось. Можетъ быть, онъ одинъ и совершилъ вс эти лсныя кражи. Между тмъ, осужденный общественнымъ мнніемъ, Гансъ велъ во всхъ отношеніяхъ

невеселую жизнь. Какъ онъ ни привыккъ легко относиться ко всему, но всеобщая несправедливость въ отношеніи его, нечувствовавшаго за собою никакой вины, сильно терзала его. Онъ теперь по цлымъ часамъ – времени у него было довольно – просиживалъ въ своей бдной горенк, подъ самой крышей, съ пустой трубкой въ рукахъ, – табакъ у него весь вышелъ, а купить новаго было не на что, – и на досус размышлялъ, почему свтъ такъ золъ и такъ глубоко испорченъ, что не можетъ оставить въ покое честнаго малаго? Сто разъ въ день приходило ему на умъ, когда ему отказали даже на фабрик, по приказанію благочестивого управляющего, плясавшего по дудк пастора: не взять ли ему на плечи свой узелокъ, – онъ былъ не тяжелъ – и не поискать ли счастія въ другомъ мст? Но одного взгляда въ окно достаточно было, чтобы разсять вс эти планы путешествія.

А между темъ видъ изъ окна былъ неутшителенъ. Осенній дождь сбивалъ послдніе пожелтвшіе листья съ тополей и гнулъ ихъ стройныя верхушки. На горахъ навись туманъ и застилалъ Ландграфское ущелье. Все, что виднлось вокругъ, люди и животныя – все имло кислый и угрюмый видъ.

Но Гансъ не обратилъ бы на это вниманія, если бы зналъ, что длается въ дом школьнаго учителя, а главное, если бы онъ смлъ предположить, что тамъ все обстоитъ благополучно. Но какъ ему было узнать это? Греты уже дв недли онъ не видалъ, не зналъ, что съ нею длается, и даже, въ деревн ли она. Разспрашивать о ней ему не хотлось, да, и спросить было нельзя, не возбудивъ подозрнія. До тхъ поръ откровенный, прямодушный, Гансъ сдлался вдругъ скрытнымъ и недоврчивымъ.

Наконецъ ему пришла мысль обратиться къ Клаусу, отъ котораго онъ имлъ послднія свднія о Грет; но ему не удалось встртить старика, который, по своему ремеслу, былъ постоянно въ разъздахъ. Самому же пойти къ Клаусу, не пользовавшемуся особенно хорошей репутаціей, онъ не ршался, тмъ боле, что ему становилось всегда какъ-то неловко въ присутствіи старика.

Но однажды вечеромъ дождь опять проникъ въ его горенку подъ крышей, а втеръ, гудя и завывая въ Ландграфскомъ ущельи, доносился до пруда и покрывалъ его большими волнами. Гансъ собрался съ силами и прокрался изъ дому въ лсъ, съ такою таинственностью, какъ будто совершилъ самое тяжкое преступленіе. Онъ шелъ вдоль пруда, мимо шумящихъ тополей и нсколькихъ полуразрушенныхъ избушекъ, гнздившихся между прудомъ и подошвою Ландграфской горы.

Въ лсу онъ повернулъ налво, минуя деревню, пока не достигъ горной тропинки, служащей продолженіемъ главной деревенской улицы. Послдніе дома стояли уже въ лсу. Домъ Клауса была послднимъ изъ нихъ. Домомъ почти нельзя было назвать мазанку, полученную Клаусомъ въ наслдство посл отца. Это одноэтажное строеніе, съ высокой черепичной кровлей, такъ приткнулось къ утесу, что изъ лсу можно было прямо попасть на его крышу.

По ту сторону дороги протекалъ по каменистому руслу горный ручей. Выше въ лсу виднлась полуразрушенная мельница для выдлки гипса. Недли дв тому назадъ, ее арендовалъ за несколько талеровъ г. Репк, усадьба котораго находилась на противоположномъ конц деревни. Владтель мельницы недавно умеръ и, исключая его сына, уже нсколько лтъ тому назадъ пропавшаго безъ всти въ Америк, никто не могъ заявить притязанія на эти развалины. Господа члены общины рады были отдать мельницу въ аренду, что, конечно, не мшало имъ подсмиваться надъ г. Репк, который къ бездоходной костомольн, скудному кирпичному заводу и жалкой почтовой станцiи прибавилъ еще гипсовую мельницу, где все балки на половину сгнили. Мельница была окружена высокими утесами и оснена мрачными соснами, – узловатые корни ихъ обвивали камни и, гнздясь въ разслинахъ вмст съ сыростью и морозомъ, производили въ нихъ трещины.