Ганнибал

Лансель Серж

Вместе с тем не вызывает никаких сомнений, что поход Ганнибала оказал на Рим и всю Италию давление такой огромной силы, настолько ускорил ход событий, что его можно смело считать причиной «мутаций» (J.-P. Brisson, 1969, pp. 33–59), поразительных не только быстротой своего возникновения, но и широчайшим размахом. В первую очередь перемены, конечно, затронули армию [140] . В промежутке между 218 и 202 годами никаких принципиальных изменений в природе римской военной машины, с которой пришлось столкнуться Ганнибалу, не произошло. Конечно, в 216 году, после Канн, Рим пошел на то, чтобы пополнить свои сильно поредевшие легионы рабами, выкупленными за счет казны, и даже приговоренными к смерти убийцами и уголовниками (Тит Ливий, XXIII, 14, 2). Но если не считать этих действительно чрезвычайных мер, в остальном римская армия продолжала оставаться армией граждан, то есть по-прежнему носила ощутимый отпечаток «элитарности» — ведь «пролетарии», то есть, в римском понимании этого слова, люди, не имевшие иной собственности кроме детей, служить в ней не могли. И вот в течение всего нескольких лет полностью сменилась военная концепция, включая подход к военному руководству.

140

Реконструкция римского легиона принадлежит Сципиону, см. предисловие.

Читатель, очевидно, помнит целую серию тягчайших военных неудач, последовавших одна за другой в 218, 217 и 216 годах, когда армией командовали консулы-плебеи: Семпроний Лонг, мечтавший завершить свой консулат яркой победой, был наголову разбит при Требии; Фламиний, от нетерпения утративший осторожность, попал в ловушку и погиб в битве при Тразименском озере; наконец, Варрон, вознамерившийся бросить вызов судьбе, стал главным виновником разгрома при Каннах. Если отвлечься от некоторых частных особенностей, то мы увидим, что все трое пали жертвой собственного, если можно так выразиться, не в меру рыцарского отношения к войне, не говоря уже о том, что все трое вынуждены были считаться с иррациональным влиянием религии,

навязывавшей им свои ритуальные требования (так, с марта по октябрь длился «благой сезон», начинавшийся и завершавшийся обрядами очищения), и, наконец, все трое не смогли побороть в себе искушения приурочить решающую битву, в которой надеялись покрыть себя славой, к окончанию годичного срока своих полномочий. Кроме перечисленных препятствий необходимо упомянуть еще и строгое правило коллегиального руководства армией с ежедневным чередованием фасций, которое, если вспомнить, и стало одной из главных причин каннской катастрофы. Впрочем, Рим очень быстро извлек урок из допущенных ошибок, во всяком случае, из наиболее грубых. Первым шагом стало обеспечение единства командования воюющими армиями и преемственности проводимой стратегии. Иногда для достижения этой цели высшие военачальники избирались консулами по нескольку раз подряд, иногда оставались во главе армии в ранге проконсула и пропретора. И хотя «несменяемость» консулов применялась лишь как крайняя мера — пример Кв. Фабия Максима остается исключительным, поскольку пять его консулатов растянулись на четверть века, — больше всего личной выгоды извлекли из этого обстоятельства два выдающихся выходца из плебеев: Кв. Фульвий Флакк и М. Клавдий Марцелл, соответственно четыре и пять раз занимавшие высший государственный пост, причем каждым повторным избранием оба были обязаны своему военному таланту. Аналогичную, хотя и менее наглядно выраженную политическую роль играл механизм продления полномочий главнокомандующего через институт проконсульства. Сочетание обоих методов привело, в частности, к тому, что Марцелл, впервые обративший на себя внимание в 222 году, в ходе победоносной кампании в Цизальпинской Галлии, практически без перерыва возглавлял армию с 216 года и до самой своей смерти, последовавшей в 208 году. Случай Марцелла можно, пожалуй, считать едва ли не самым ярким примером блестящей военной карьеры в римском обществе той поры. Еще легче удерживались на высших командных постах представители патрицианского сословия, особенно те, кому выпало служить в заморских владениях. Вспомним Публия и Гнея Сципионов, бессменно командовавших войсками во время войны в Испании, с 218 по 211 год. Да и сам Сципион Африканский, получивший полномочия проконсула Испании в 210 году, исполнял свои обязанности до 206 года, затем, в 205 году, был избран консулом, а когда истек годичный срок консульских полномочий, снова сделался проконсулом, сначала в Сицилии, а затем в Африке. Таким образом, на протяжении доброго десятка лет он единолично владел всей полнотой военной и гражданской власти. В свою очередь, патриций П. Сульпиций Гальба, консул 211 года, начавший свою карьеру в Македонии, продолжал руководить военными операциями против Филиппа V вплоть до 206 года. Патриций Т. Квинктий Фламинин также последовательно занимался проблемой Греции начиная с 198 года, когда добился консульства, до 183 года, когда для встречи с Прусием совершил поездку в Вифинию, столь заметно подмочившую его репутацию. Разумеется, исключительная полнота власти, которую получали в свои руки все эти деятели, вступала в противоречие с фундаментальным догматом непрерывной сменяемости верховных правителей, принципиально важным для строя Римской республики, и несла в себе зародыш «монархистских» поползновений, обретших плоть и кровь в эпоху Суллы (P. Grimal, 1975, pp. 171–172).

Выше мы уже показали, что война против Филиппа V, начатая в 200 году, знаменовала собой акт зарождения римского империализма. Действительно, царь Македонии ничем не угрожал Риму, да и в Греции никто не помышлял об ущемлении римских интересов. С другой стороны, Рим вряд ли решился бы схлестнуться с Филиппом, если бы не успел к тому времени избавиться от угрозы, исходящей от Ганнибала, и, завладев Испанией, приступить к строительству своей средиземноморской империи. Тит Ливий (XXXII, 27, 6) отмечает «расширение империи»: впервые в истории Рима на выборах 197 года обсуждались кандидатуры сразу шести преторов. Накануне завершения Первой Пунической войны вполне хватало двух; несколько лет спустя понадобились еще двое: один для управления Сицилией, второй — Сардинией. Теперь же возникла необходимость в еще двух наместниках, отправившихся соответственно в «ближнюю» и «дальнюю» Испанию. Однако в Риме сменилось еще три поколения, прежде чем в 120 году до н. э. с образованием новой провинции — Нарбоннской Галлии (современным французским Провансом), этим «мостиком», связавшим Северную Италию с Иберийским полуостровом, — Римская империя окончательно превратилась в нечто большее, нежели простое наследство распавшейся Карфагенской империи. Но исходной точкой неостановимого отныне процесса завоевания Римом всего западного мира, сопровождавшегося установлением его политического господства, в результате чего Рим по отношению к Западу стал тем же, чем была Греция по отношению к эллинистическому Востоку, послужили именно события, последовавшие за окончанием Второй Пунической войны. В эти же годы свершился и поворот в римском национальном самосознании, протекавший одновременно с территориальным расширением государства. В прологе, написанном в 185 году неким театральным деятелем к пьесе Плавта «Казина», область Апулии названа «нашей землей» и противопоставлена двум другим культурнополитическим целостностям, выделяемым на фоне остального, «варварского», мира — Карфагену и Греции. Это один из первых примеров проявления «италийского» национализма, выковавшегося за 15 лет суровой борьбы и жестоких битв, охвативших весь полуостров от долины По до Бруттия, особенно в районе Апулии, ставшей основным театром военных действий. Если же от сферы политики обратиться к вопросам культурного развития, то можно, не рискуя впасть в грех упрощения, утверждать, что победа над Ганнибалом и его италийскими союзниками, носителями эллинистической культуры (например, Сиракузами или Тарентом), спасла Италию, уже римскую, но еще целиком находившуюся под влиянием греческой культуры, когда и в дипломатии, и в торговле, и, само собою разумеется, в литературе безраздельно властвовал греческий язык, от превращения в очередную эллинистическую провинцию. Военно-политическое превосходство, утвердившееся в ходе борьбы с Карфагеном, способствовало вытеснению греческого языка в пользу латыни — на самом деле всего лишь одного из множества диалектов, даже не самого распространенного на италийских просторах. Особенно наглядным тому примером служит судьба Энния. Он родился в 239 году близ Тарента, в краю, населенном осками, говорившими по-гречески. Пора его зрелости совпала по времени с разгаром войны римлян против Ганнибала, и разве не показательно, что вскоре Энний стал первым «законодателем» латинской поэзии и официальным певцом римского величия? Ведь в литературе римская самобытность, наследниками которой мы являемся, начинается именно с «Анналов» Энния.

Нашествие Ганнибала, сопровождавшееся разорением оккупированных италийских земель, особенно в центральной и южной частях полуострова, и, как следствие, сокращением налоговых поступлений в римскую казну, нанесло удар огромной силы по традиционному хозяйственному укладу и вынудило Рим искать новые формы его существования. Колоссальный материальный урон, нанесенный вражеской армией, усугубила политика «выжженной земли», начиная с 217 года применявшаяся по инициативе Фабия Максима в самнитских и кампанских областях. Наконец, вытеснив карфагенян с захваченных территорий, Рим провел широкомасштабную конфискацию среди жителей городов и сел, переметнувшихся на сторону Ганнибала. Эта мера коснулась не только Капуи, но и значительной части Самния, Лукании, Апулии и Бруттия. В результате в конце III — начале II века до н. э. мелкие собственники и свободные земледельцы, лишенные своих наделов, в массовом порядке стали покидать свои бывшие владения в Центральной и Южной Италии, чтобы пополнить ряды городского плебса, в том числе и римского. Их поля переходили в собственность крупных рабовладельцев, либо превращались в пастбища, либо и вовсе пустовали. Последствия кризиса, потрясшего основы сельского хозяйства, продолжали сказываться вплоть до конца II века и даже позже. Продуктивность его так и не восстановилась, и отныне Италия все больше кормилась за счет новых провинций, особенно за счет Сицилии, сделавшейся настоящей римской «житницей». В то же время упадок сельского хозяйства благоприятно сказался на стремительном развитии ремесленного производства и торговли промышленными изделиями. В своем трактате «О сельском хозяйстве» (135, 1–3), написанном на склоне лет (около 165–160 гг. до н. э.), но, очевидно, обобщившем опыт нескольких предшествующих десятилетий, Катон Цензор приводит список «техники», которой пользовались в те времена в Южной и Центральной Италии. Любопытно, что автор в числе прочих упоминает и некоторые из городов, «отличившихся» в годы войны с Ганнибалом: Калы, Венафр, Помпею, Капую, Нолу. Что касается Кампании, то уже к началу II века эта область стала серьезной соперницей традиционно промышленно развитой Этрурии, и не только в изготовлении керамики, в которой она вообще не знала себе равных и буквально наводнила своей посудой весь западный бассейн Средиземноморья.

Процесс торгово-промышленного роста сопровождался укреплением позиций сословия всадников, чьи представители, дотоле вынужденные ограничивать свои карьерные устремления цензорством либо службой в гражданских учреждениях, открыли для себя новое, баснословно выгодное поле деятельности, из-за официальных ограничений недоступное сословию сенаторов. В самом начале войны с Ганнибалом, или в 218, или, что вероятнее, в 219 году, народный трибун Кв. Клавдий сумел протолкнуть «плебисцит», запрещающий сенаторам и сыновьям сенаторов владеть грузовыми судами вместимостью более 300 амфор. Предполагалось, что этих 300 амфор вполне достаточно для отправки на рынок урожая, собранного в личном поместье, а более масштабные поставки означали бы участие в торговом предприятии, несовместимое с сенаторским достоинством (Тит Ливий, XXI, 63, 3–4). Нетрудно догадаться, какую бурю страстей вызвало обсуждение проекта этого закона в сенате. И хотя поддержал его один лишь народный трибун Фламиний, занявший пост консула в 217 году, а вскоре сложивший голову в битве при Тразименском озере, закон получил одобрение комиций и был принят. Разумеется, любому сенатору ничего не стоило его обойти, прибегнув к посредничеству подставных лиц, и даже добродетельный Катон не брезговал пользоваться

тем, что тогда именовали «корабельным барышом» (Плутарх, «Катон Старший», 21, 6). Но все-таки этот закон, ограничив предпринимательскую активность сенаторов, объективно играл на руку всадникам, пока, двумя столетиями позже, у них не перехватили инициативу отпущенники. Для всадников как сословия, получившего на откуп торговлю и военные поставки, началась эпоха обогащения. Сколотив состояние на купле-продаже тех или иных товаров, они, действуя по логике всякого доиндустриального общества, вкладывали средства в землю. Так возникли латифундии. В те же самые годы, сразу после разгрома римской армии под Каннами, всадники нашли для себя еще один способ экономического самоутверждения, организовав первые общества «откупщиков». Из-за резкого падения налоговых сборов римская казна в ту пору совершенно опустела. И в 215 году в ответ на призыв претора по делам римских граждан, должность которого занимал тогда Кв. Фульвий Флакк, вскоре во второй, а затем и в третий раз избранный консулом, три «общества», объединившие 19 членов, взяли подряд на снаряжение армии Сципионов, воюющей в Испании. Взамен они получили не только освобождение от военной службы, но и государственные гарантии на возмещение убытков, если предоставленные ими корабли погибнут в штормах или будут затоплены врагом (Тит Ливий, XXIII, 49, 1–2). Некоторое время спустя в Риме один за другим разразились два крупных скандала, наглядно продемонстрировавшие и деловую хватку всадников, и пороки сложившейся системы. В 213 году бывший откупщик Т. Помпоний Вейентан, известный мошенник, успевший нажиться как за счет государства, так и за счет своего собственного «общества», удалился в Бруттий и сколотил здесь боевой отряд, на самом деле — самую настоящую шайку грабителей. В одной из схваток с карфагенянами, которыми командовал помощник Ганнибала Ганнон, он и сложил свою буйную голову, причем, как подчеркивает Тит Ливий (XXV, 1, 4), жалеть о нем не стал никто. Через год произошел еще более неприятный инцидент. Уроженец города Пирги М. Постумий попался на незаконном получении правительственной компенсации за свои якобы погибшие корабли с грузом продовольствия для испанской армии. Любопытно, что несколько судов — старых и почти непригодных для использования — он и в самом деле приказал затопить, предварительно освободив их от груза. Во время судебного заседания подручные откупщиков подняли шум, так что инициатору создания системы откупа Фульвию, который тогда в третий раз исполнял обязанности консула, пришлось передать дело в сенат. На имущество Постумия наложили арест, а его самого приговорили к высылке за пределы Рима. Такая же участь ждала и его сообщников (Тит Ливий, XXV, 4). Впрочем, сама система откупа не пострадала. Конечно, откупщики представляли собой очень небольшую часть сословия всадников (Cl. Nicolet, 1974, р. 318), однако начиная с конца III века они пользовались огромным влиянием и, несмотря на свою малочисленность, играли в жизни римского общества весьма заметную роль.

Как мы уже упоминали выше, в эти же героические годы, с 215-го по 211-й, отмеченные смертельной опасностью для дальнейшего существования Рима и потребовавшие высшего напряжения сил, была с успехом проведена денежная реформа. Но ведь поспешность ее разработки диктовалась в первую очередь необходимостью спасения государственной казны от разорения, вызванного войной с Ганнибалом. Читатель, вероятно, помнит, что в 210 году правительство обратилось к гражданам с призывом о помощи, на который откликнулись сначала сенаторы, а следом за ними и всадники, взявшие на себя финансовое бремя содержания армии, в частности, оснащения боевого флота. К концу века, когда эти тревожные дни отошли в область тягостных воспоминаний, казна сполна возместила всем добровольным жертвователям их вклад. После 212 года появился и новый источник доходов — военная добыча, захваченная в Сиракузах, Капуе (211), Новом Карфагене (210), Таренте (209). Наконец, в 201 году начал выплачивать контрибуцию и побежденный Карфаген.

Вполне возможно, что в последние годы III века этих немалых средств едва хватало на покрытие гигантских военных расходов, исчислявшихся десятками миллионов динариев (P. Marchetti, 1978, pp. 241–274). Но уже в начале следующего, II века в Италию бурным потоком потекли богатства из Испании, Греции и Малой Азии. В 195 году, в пору консульства Л. Валерия Флакка и М. Порция Катона, произошло весьма знаменательное событие — публичное обсуждение закона Оппия. Этот закон, принятый двадцатью годами раньше — сразу после разгрома под Каннами — и названный по имени предложившего его народного трибуна, был направлен на строгое ограничение склонности женского пола к роскоши: римлянкам он запрещал носить золотые украшения весом более пол-унции и пышные наряды, а также разъезжать по городу в конных экипажах. И вот теперь в сенат поступило предложение отменить закон Оппия. Катон выступил с пламенной речью, в которой нам интересен не столько пронизывающий ее дух женоненавистничества, явления вполне реального, но для той эпохи слишком распространенного, чтобы заслужить наше особое внимание, сколько пророческие предостережения оратора против разъедающего яда роскоши (Тит Ливий, XXXIV, 2–4). Катону не удалось убедить современников, и закон все-таки отменили. Примечательно, что это произошло в тот самый год, когда для Ганнибала, вынужденного покинуть Карфаген, началась пора скитаний. Минуло немало лет, карфагенского полководца давно не было в живых, но когда Римская республика снова оказалась в опасности, а ее национальное единство под угрозой, в памяти народной первым всплыл образ Ганнибала — как символ давней беды, взывающей к единству и сплоченности.

Легенда и образ

Плиний Старший («Естественная история», V, 148) писал, что в его время, то есть в середине I века н. э., поблизости от места, где Ганнибал покончил с собой, еще можно было видеть могильный холм, по преданию, скрывавший останки полководца. По свидетельству византийского эрудита, жившего в Константинополе в XII веке в эпоху Комнинов (Tzetzes, Chil., I, 803) в царствование африканского императора Септимия Севера, в жилах которого текла и пунийская кровь, этот холм обнесли беломраморной облицовкой. Этот рассказ выглядит вполне правдоподобно, поскольку известно, что в 193–195 годах Септимий Север находился неподалеку от этих мест, когда в борьбе со своим соперником Песцением Нигером осадил Византию. Ни для кого не секрет, что страстная мечта разыскать могилу кого-нибудь из великих полководцев прошлого лишает сна и покоя современных археологов. В начале XX века одному из них (Th. Wiegand, 1902), похоже, удалось установить возможное место захоронения Ганнибала. Не исключено, что усыпальница знаменитого карфагенянина действительно располагалась где-то неподалеку от устья небольшой речушки Либис (ныне Дил), впадающей в Мраморное море. Однако вопрос о том, чего стоит горстка пепла, в которую обратился Ганнибал и которую пытался «взвесить» Ювенал, остается открытым…

Случайно ли, что именно в творчестве древнеримского сатирика, жившего в начале II века н. э., образ Ганнибала очистился от устрашающих черт «пугала» и обрел более человеческий вид? У Ювенала пафос проклятия уступил место насмешливой иронии, а бессердечный злодей, наводивший ужас на всю Италию, превратился его стараниями в дежурную тему для школяров, изучающих ораторское искусство. Писателю выпало жить в царствование Траяна, раздвинувшего границы империи до максимальных пределов. Рим в эту пору окончательно утвердился как центр мира — единственного, по мнению его обитателей, который существовал на земле и с которым стоило считаться. О том, что на другом конце материка в то же время процветала китайская империя династии Хань, в Риме, может быть, и не подозревали, как не знали и не интересовались тем, что за жизнь бурлила в степях Средней Азии, как не задумывались над тем, что творилось на огромных просторах по ту сторону Дуная, где уже пришли в движение могучие силы, провозвестники грядущих перемен. Разве могло хоть одному из тогдашних римлян прийти в голову, что через каких-нибудь 300 лет некий вождь по имени Аларих поведет своих вестготов на их город и легко добьется того, что не удалось карфагенскому полководцу? Что римский император в дни, когда враги войдут в Рим, будет трусливо прятаться за крепостными стенами Равенны? Но это случится еще не скоро, когда и самого Ювенала давно не будет в живых. Пока же всеми гражданами империи владело чувство такой защищенности, такой уверенности в завтрашнем дне, что и полустертый образ Ганнибала почти совсем утратил свой кровавый отблеск, обратившись в смутное воспоминание о какой-то давней опасности, когда-то, много лет назад, вроде бы угрожавшей Риму…

Вспомним для сравнения «программный портрет» смертельного врага, которым Тит Ливий открыл третью «декаду» своей истории. Уже при первом с ним знакомстве мы отметили наличие определенных стереотипов, которые и сочли необходимым скорректировать с помощью более взвешенных и не столь пристрастных суждений Полибия. Особенного внимания заслуживает попытка греческого историка разобраться с обвинениями в алчности и жестокости, выдвигаемыми по адресу Ганнибала (IX, 23–25), и его стремление дать им справедливую оценку, рассматривая каждый поступок своего героя в контексте событий, его породивших. Об алчности Ганнибала, утверждает Полибий (IX, 25), он в основном слышал от его же соотечественников, с которыми беседовал на эту тему, а также от Масиниссы — с последним он действительно мог встречаться незадолго до смерти нумидийского царя, скончавшегося в 148 году. Они любили повторять, что сребролюбием Ганнибал мог сравниться разве что с Магоном Самнитом, одним из самых старых, еще со времен испанской юности, своих соратников, который впоследствии, в 212–208 годах, держал оборону Бруттия. Они настолько хорошо знали друг друга, передает услышанное Полибий, что, собираясь захватить тот или иной город, старались действовать поодиночке, дабы… не передраться из-за добычи. В то же время римская историография, творцам которой алчность Ганнибала совершенно явно представлялась наименьшим из грехов карфагенянина, никогда особенно не настаивала на этом его качестве. Конечно, римские анналисты пересказывали эпизод, связанный с цельнолитой золотой колонной, обнаруженной Ганнибалом в храме Юноны в Кротоне и заставившей его пережить минуты тяжких искушений, однако богатые храмы города Локры, отбитого у карфагенян в 205 году, разграбил вовсе не его комендант-пуниец Гамилькар, а римлянин Племиний, ближайший сподвижник Сципиона (Тит Ливий, XXIX, 8, 7–9). Что же касается жестокости, в которой так любили упрекать Ганнибала римляне, то Полибий считает, что нельзя судить о жестокости полководца, игнорируя конкретные обстоятельства ее применения. Следует различать такие понятия, как суровость в отношениях с людьми и политическая жесткость, а также не забывать об ответственности лиц из его ближайшего окружения. В этой связи греческий историк приводит в пример пресловутого Мономаха, убеждавшего Ганнибала, что его солдаты должны быть готовы в случае крайней необходимости питаться человеческим мясом. Полибий специально подчеркивает, что карфагенский полководец не мог решиться на это предложение, однако уже у Тита Ливия, в речи, с которой Варрон после поражения под Каннами обращается к посланцам Капуи, о каннибализме карфагенян говорится как о реальном факте.