Ганнибал, сын Гамилькара
Шрифт:
– Да, – сказал я, – многие поплатились жизнью…
– Это так. Но главное не в этом. Я скажу нечто, и ты подпрыгнешь от удивления.
– Я? От удивления? Что может быть хуже горькой вести о гибели нежного существа – индуса из далекой Индии?
– Может быть, – сказал пращник. – Ты давно знал индуса?
– С начала похода.
– И ты не замечал ничего странного?
– В чем?
– Не в чем, а – в ком?
Я сказал, что ничего такого не замечал. А что, собственно, должен был заметить?
– Когда индус упал – к нему подбежали воины. Камень попал в самый висок. И когда попытались
– А кто же? – спросил я.
– Красивая женщина. Молодая совсем.
– Как – женщина?
– Вот так! Как положено женщине – грудь, прекрасные волосы, широкие бедра и всякое такое. Женщина в роли солдата! Что скажешь?
Я разинул от удивления рот.
– Значит, индус погиб?
– Да, его уже похоронили. Говорят, сам Ганнибал пришел посмотреть на нее – он не поверил, что женщина смогла преодолеть Альпы и дорогу в Этрурию.
– Ты меня поразил, – сказал я. – Индуса этого я знал потому, что был он другом моих друзей. А что сказал командующий, когда увидел женщину?
– Говорят, долго смотрел на нее. И не рассердился, что женщина оказалась в армии без его ведома. Он только сказал: «Героиня она. Вот какова доблесть наших женщин! Что же сказать о мужчинах?»
Я расстался с пращником и кинулся искать Бармокара. Его многие видели, и я побежал по его следам. Долго не мог найти. И кого бы ни спрашивал – каждый говорил, что видел только что, он должен быть где-то поблизости. Но где? Я обегал весь холм. Я искал его повсюду. Был на берегу озера. Его видели и здесь. Но где же он?
Искал до полуночи. Так и не нашел. Вернулся к своим. Многие видели, а след его простыл. Вдруг один говорит:
– Разве он не купался?
– Где? – спрашиваю.
– В озере.
– Когда?
– Вечером.
– Купаться в такую пору?
– Чепуха! – сказал сотник. – Он явится. Он часто являлся на рассвете. Отпрашивался, разумеется.
– А он отпросился сегодня?
Сотник сказал:
– Нет. – И это обстоятельство его смутило.
С того часа прошло несколько дней, милый Лахет, а Бармокара все нет. Наверное, погиб от чьей-либо руки или же утонул в озере. Так или иначе, в один день я лишился двух хороших друзей.
Когда я пишу это письмо – наша армия отдыхает. Скоро мы узнаем, куда мы пойдем, длинен наш путь или короток. Я пишу, а рука моя коченеет, и я принужден все ближе подвигаться к огню. Мне у огня тепло, но мои вощеные дощечки не очень любят тепло, прохлада им по душе.
Пишу, думаю о тебе и милом Аргосе и скажу так: несмотря ни на что – я надеюсь. Я тешу себя надеждой. Это моя великая надежда. Думаю, что Зевс не оставит меня без внимания и приведет к тебе с немалыми ратными успехами…
Быть по сему!
В палатке было прохладно.
– Опустите полог! – приказал Ганнибал. – Эта сволочная погода в печенках сидит.
– Опускай не опускай – зима свое берет, – сказал Магон.
Ганнибал прищурил глаз, тот самый, который уцелел. В другом так и не было света. И веки этого глаза словно бы окаменели, как на римской мраморной скульптуре. «Лоб чуточку посерел, – подумал
Полководец был раздражен: раздражали его холод, надсадный кашель Нараваса, посапывание Бомилькара…
– Где эта гнусная подстилка? – проворчал Ганнибал, перебирая ногами под столом.
– Правее, правее, – сказал Магон.
– Вижу сам, что правее, – произнес Ганнибал. – А все-таки здесь холодно. Надо зажечь светильники.
Зажгли светильники. «Будет придираться ко всему», – решил Магон.
– Великие господа, – хрипловато начал Ганнибал, – хочу напомнить, освежить, так сказать, в памяти: после Тицина – победа при Требии, после Требии – разгром римлян на берегу Тразименского озера. Здесь не просто победа: тысячи римских трупов на поле битвы, тысячи утопленников в озере, тысячи пленных – тяжеловооруженных и всадников. Правда, части всадников удалось унести ноги – они бежали к Риму. Но и того, чего достигли мы, предостаточно, чтобы гордился нами весь Карфаген – от мала до велика. Может быть, я немного привираю? – Ганнибал наклонил голову набок и оглядел своих военачальников. – Привираю, да?
– О чем это ты?! – сказал Наравас. – Правду говоришь, истинную. – И пошел кашлять.
– И на этом спасибо, – прохрипел Ганнибал. И тоже закашлялся. Казалось, на кого-то сердился. Но на кого? И за что? Не на себя ли? Сердиться после очередной и очень убедительной победы? Не решил ли он на милость богов отвечать ворчливыми речами? Может быть, устал? Но кто же не устал в этой кровавой битве и жутком переходе через болота?..
– А теперь скажите мне… – Ганнибал понизил голос. – Скажите мне: далеко ли до Рима?.. Да, да, до того самого Рима, который казался недосягаемым. Человек с прекрасным слухом сможет уловить говор самих римлян в их треклятом городе. – Это, разумеется, было преувеличение, но не такое уж большое. Спору нет – Рим под боком. Это ясно даже слепому и понятно даже несмышленышу в колыбельке. Верно, долгожданный Рим готов упасть к ногам, словно перезревший плод. Но вот командующий вспылил: – Что?! Я не слышу речей! Одно молчание! Можно подумать, что я вру, а вы не смеете уличить меня. Спрашиваю: где Рим?
Осмелился Магон:
– Брат! Разве мы сговорились и все вместе пытаемся отрицать наши великие победы?
Ганнибал взглянул на него сущим зверем.
– Ну?.. Ну?.. – нетерпеливо бормотал он.
– Да вон он, Рим, – сказал Магон. – Приподними полог, и ты увидишь Рим.
– Да, разумеется, Рим, – подтвердил Бомилькар. У него болел коренной зуб.
Командующий уловил некую подозрительную нотку в его голосе. И придрался:
– Не так говоришь, Бомилькар.
– А как же, великий господин?
– Не знаю как, но не так… – Ганнибал сплюнул.
– Это не удивительно, – признался Бомилькар. – У меня разболелся зуб, и я немного не в духе.
– Зуб? – Ганнибал подозрительно глянул на военачальника. – А раньше он не болел?
– Иногда.
– Что еще у кого болит? – Командующий, казалось, вот-вот превратится во льва, как в сказке, и набросится на своих соратников.
«Что с ним? – подумал Магон. – Злится, когда Рим почти в его руках? Не пристало, брат…» И он громогласно объявил: