Гангстеры
Шрифт:
— Конечно, он несуразен. В противном случае я бы и писать о нем не стал. Он — несуразная личность. Подобных ему людей я больше не встречал, думаю, и ты тоже. Генри… — называть его этим именем было по-прежнему непривычно, — незаурядный и, конечно, несуразный человек. Может, поэтому он и исчез.
Я еще не мог говорить об этом спокойно, сердце сжалось у меня в груди, но Мод в очередной раз удивила меня тем, как легко она провела границу между реальным человеком и вымышленным персонажем.
С мрачным видом она расхаживала взад-вперед
— Я вижу только один выход, — сказала она. — Ему нужен брат.
— Брат?
— Который возьмет на себя часть его качеств. Разруби Генри надвое! Его вполне хватит на двоих.
Довольно долго я просто сидел и молча смотрел на нее взглядом человека, который на старости лет вдруг узнал о том, что у него есть брат.
— Вот как… — сказал я. На большее меня не хватило. — Вот как…
Мод снова подошла к полке с энциклопедией, покрутилась, и после двух полных неудач и одного попадания на Ленина, ей выпало тринадцать Львов — римских пап. На том и остановились. У Генри появился брат, взявший на себя его темные и деструктивные стороны, которые у другого, самостоятельного героя могли бы получить более широкое, эффектное развитие.
— Эта пара уже готова, — сказала Мод. — Правда и Ложь.
— Работа будет адская, — ответил я.
Она не могла с этим не согласиться.
— Она того стоит, — сказала она.
— Боюсь, у меня нет времени, — возразил я.
— Времени? — Она могла бы этого и не говорить. Ничего глупее я и придумать не мог.
— Я расскажу тебе правду — то, о чем ты никак не мог знать. В деле Хогарта замешаны такие люди… ты даже не представляешь…
Отказаться от такого предложения я, конечно же, не мог. В дальнейшем Мод поведала мне множество фактов, которые легли в основу повествования и придали ему определенную остроту, в следствие чего книга стала больше похожа на обвинительное заключение, чем на развлекательный роман. Благодаря своим связям в дипломатических кругах Мод знала, что деловые отношения Швеции с Третьим рейхом были не постыдным исключением, а скорее правилом, и что значительная часть нелегальной торговли оружием осуществлялась по взаимной договоренности обоих правительств, в условиях строжайшей, почти ритуальной секретности. Люди, нанятые для того, чтобы заметать следы, работали не покладая рук.
Все эти факты вошли в мою книгу и стали неотъемлемой частью той версии, которую я когда-то считал окончательной. Позже мне пришлось изъять их из текста — на меня стали оказывать давление. Однако не буду забегать так далеко
Но она пришла и разом напомнила мне о том, что я старался забыть. О том, что я, как и всякий мужчина, хочу, чтобы в жизни моей присутствовала женщина, и о том, какое это изумительное ощущение, когда знаешь, что о тебе думает кто-то другой.
— Вчера ты был совсем плох, — тихо, заботливо сказала она. — Помнишь хоть что-нибудь?
— Помню, — ответил я.
— Сегодня совсем другое дело. Выглядишь ты вполне представительно.
— Кому ты хочешь меня представить?
— Для начала надо сходить в магазин. Нам нечего есть.
— Все закрыто. — Единственный магазин, открытый после шести вечера, находился у Центрального вокзала.
— Что за страна… — проговорила она. — Я хочу есть.
~~~
Снотворное имело длительный период выведения, и ты мог проходить несколько дней с остатками этого вещества в крови и заметить неладное, когда уже было слишком поздно. Мод посоветовала мне воздержаться от спиртного. А раз уж она сама заговорила об этом, я попросил у нее еще пару таблеток.
— Я не барыга, — ответила она.
— По-твоему, я наркоман?
— Нет? А чего ты тогда клянчишь?
Голодная, раздраженная, она стояла в прихожей и ждала, пока я соберусь и мы пойдем ужинать. Хотя сон и придал мне силы, я настолько привык к своему затворничеству, что еще долго слонялся из угла в угол, делая все возможное, лишь бы отсрочить сам выход. Долго плескался в душе, брился словно лунатик, переодевался, переобувался, расчесывал перед зеркалом отросшие волосы. Для храбрости мне бы не помешало пропустить пару стаканчиков.
Я стал настолько безвольным и покладистым, что не узнавал сам себя. Возможно, это было побочным действием таблеток. Частичное обезболивание, полное обезвреживание. При этом я не терял рассудка и не испытывал желания объять весь мир. Некоторые люди под воздействием успокоительных препаратов начинают вести себя как блаженные идиоты. С Малу такое случалось не раз. К фармакологии она относилась легкомысленно и смешивала препараты по своему усмотрению, что порой приводило к весьма плачевным результатам. Однажды у нее онемело лицо. В нашей жизни как будто ничего не изменилось — мы не ругались, ели, пили, занимались любовью, все как обычно, только выглядела она как Бастер Китон. Даже когда мы вместе смеялись, лицо у нее оставалось каменным. Я не сразу понял, в чем дело, и решил, что она чем-то недовольна: