Гангстер
Шрифт:
Уже дергая за ручку, он почувствовал, как ему обожгло плечо. Удар пули швырнул его лицом вниз на грязную мостовую. Он прислонился к заднему колесу, ощущая кровь, текущую из раны по спине, и быстро взглянул на оружие в своей руке, а его враги тем временем продолжали с той стороны дырявить «Мерседес». Пуддж с усилием поднялся на ноги, быстро выстрелил три раза подряд, попав одному из бандитов точно в середину груди, и тут же повернулся ко второму. Превозмогая боль в плече, отдающуюся во всю спину, он нацелил тяжелый револьвер и нажал на спуск. На этот раз хватило одной пули, попавшей чернокожему стрелку в горло под самый подбородок. Пуддж
Прикосновение холодного дула к основанию шеи сказало Пудджу Николзу, что длинная полоса его везения бесповоротно завершилась.
— Игра закончена, старина, — сказал Малыш Рики Карсон.
Солнечные лучи пробивались сквозь щелястый дощатый забор, освещая покрытую жирной грязью мостовую и лачуги бродяг, громоздившиеся в углах пирса. На заборе ворковало бесчисленное множество голубей. Анджело Вестьери стоял посреди пустой въездной рампы, грязная речная вода захлестывала его новые ботинки и уже промочила отвороты брюк. Он смотрел на лежавшее перед ним тело Пудджа Николза, опутанного веревкой и привязанного к толстому деревянному трапу. Я стоял поодаль, в углу, прислонившись к шаткой стенке, упираясь головой в сырые доски, и закрывал лицо руками, чтобы Анджело не услышал, что я плачу.
— Нико, передай мне нож, — сказал Анджело. Он наклонился и провел рукой по лицу друга, не сводя с него твердого взгляда, хотя даже мне было видно, что его глаза подернулись влагой, а руки дрожат (впрочем, последнее можно было бы списать на колеблющиеся тени от бликов, игравших на мутной воде заброшенного дока). Он медленно провел пальцами по каждой из многочисленных ран Пудджа; некоторые уже успели обгрызть кишевшие здесь водяные крысы. Пуддж получил несколько пулевых ранений, но смертельный удар ему нанесли ножом.
Нико подошел сзади к Анджело, вложил ему в руку закрытый складной нож и снова отступил в тень, оставив двух друзей наедине в последний раз. Анджело с резким щелчком открыл лезвие и принялся освобождать тело Пудджа от толстого шнура. Он разрезал каждый виток, от плеч до щиколоток, а когда закончил, сложил нож и швырнул его в темные волны. Потом он осторожно подсунул руки подтело Пудджа, поднял его, прижал к груди и медленно понес к машине. Я шел за ним, Нико еще на шаг следом за мной. Я никогда раньше не видел мертвых вообще, тем более кого–то из тех, кого я любил, но сейчас я не чувствовал ничего, кроме горя.
Я прикоснулся к темени Пудджа; его волосы были мокрыми и холодными после того, как его целую ночь носило по водам порта, который он когда–то возродил к жизни. Мне невыносимо хотелось сказать ему, что мне будет не хватать его даже сильнее, чем я прежде мог вообразить. Когда Пуддж был рядом со мной, я даже не думал о том, что хорошо было бы иметь брата, или сестру, или мать. Ему всегда удавалось быть для
— Сначала заедем в бар, — сказал Анджело. — Пудджу нужна чистая одежда. А потом поедем на ферму Иды и похороним его как надо.
Я знал, что он в эти минуты даже не замечал моего присутствия, что он был один рядом с единственным человеком во всем мире, которого он мог назвать своим другом.
И еще я знал, что после этого дня Анджело никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не будет таким, как прежде. Оборвалась самая последняя нить, соединявшая его с прошлым.
Я посмотрел на Мэри. Она откусила кусочек от своего рубен–сандвича и вытерла уголки губ краешком сложенной матерчатой салфетки. Я сделал большой глоток минеральной воды и пожал плечами.
— Это был наихудший день моей жизни, — сказал я ей. — Потерять Пудджа так, как это случилось… Не думаю, что мне когда–нибудь удастся полностью оправиться от этого. Это показало мне их мир с такой стороны, к которой я не желал быть причастен никоим образом. Находиться рядом с людьми, которых любишь, иметь возможность делать все, что хочешь, и не волноваться о деньгах или о работе — это было прекрасно. Но реальность такого бытия состоит в том, что оно длится очень недолго. Основное время уходит на то, чтобы не погибнуть самому и не допустить гибели окружающих тебя людей.
— Пуддж не желал вам такой жизни. — Мэри оперлась локтями на стол, не обращая внимания на тянувшийся в ее сторону дым от сигареты сидевшего неподалеку мужчины.
— Возможно, — согласился я. — Когда я думаю об этом и вспоминаю все то, что он говорил мне, оказывается, что это применимо к внешнему миру в такой же точно степени, как и к его миру. Таким образом он хотел показать мне, что между этими двумя мирами очень мало различий и что я должен быть готов встретиться лицом к лицу с любым из них.
— Кто был вам ближе — Анджело или Пуддж? — спросила Мэри, отодвинув свою тарелку на край керамической столешницы.
— С Пудджем всегда было гораздо легче разговаривать, — ответил я. — Он из тех парней, которым девушки с радостью дарят первый поцелуй, с которыми женщины готовы отправиться в постель после первого же свидания, в общем, из первых во всем. И неважно, что ты должен был ему сказать, — рядом с ним это было нетрудно. Я предпочел бы походить на Пудджа. Но в глубине души я чувствовал, что больше похож на Анджело. Я вел себя не так, как он, и относился к людям не так, как он, и, видит бог, я разговаривал намного больше, чем он. Но я ощущал себя закрытым от мира — примерно, как и он. И еще я ощущал, что отличаюсь от окружающих, как будто являлся хранителем тайны, неведомой никому, кроме меня. Возможно, его влияние на меня было даже сильнее, чем я думал.
— Он обладал более сильной индивидуальностью, чем Пуддж, — сказала Мэри, откинувшись на спинку стула. — Ему не требовалось так много говорить, чтобы произвести впечатление на людей. К тому же рядом с Пудджем вы провели гораздо меньше времени. Он умер, когда вы были почти что ребенком. А для Пудджа отношение к нему других людей никогда не имело значения, если, конечно, оно не входило в противоречие с его образом жизни. Анджело, напротив, всегда искал возможность навязать другим свою волю, свой взгляд на мир. Это было важной составляющей его могущества, и он умел пользоваться этим, как никто другой.