Галина
Шрифт:
— Какую бумажку? Зачем?
— Это только для проформы: то, о чем мы здесь говорили, не подлежит разглашению.
Подписала.
— Я вам дам мой служебный телефон, и, если что нужно, сразу мне звоните.
— А что мне может быть от вас нужно?
Внутри все ходуном ходит, плюнуть бы ему в рожу.
— Ну, если, в театре какие-нибудь неприятности, обижать вас там будут — вы сразу нам скажите, мы быстро наведем порядок. Мы своим друзьям помогаем.
Говорит со мной уже покровительственно, будто отныне мы связаны на всю жизнь.
— Да
— Ничего, возьмите, вдруг пригодится. Ну, больше мы вас беспокоить теперь не будем, а если нам понадобится, мы вам позвоним. До свидания.
Месяц не звонил — я обрадовалась, думала, может обо мне забыли! Но нет, там — не забывают. Позвонил (меня просто трясло от его голоса) — опять нужно идти в «Метрополь»…
— Здравствуйте, Галина Павловна! Всё цветете! Как дела в театре?
— Хорошо, спасибо.
— Если что — мы на страже! (Хотят услужить, чтобы чувствовала себя им обязанной, — так вот они мелюзгу и ловят.)
— Да не нужно, у меня все в порядке. (Проклятые, мне не надо помогать, вы мне только не мешайте.)
Он сразу к делу:
— Вы дружны с пианистом из балета Петуниным. У нас есть сведения, что он часто высказывается против советской власти. Правда ли это?
Все это — в доверительном тоне, с улыбкой. О Петунине — они правильно были осведомлены. Говорил. И вообще это была единственная тема в наших разговорах с ним. Изображаю на лице крайнее удивление:
— Да что вы?! Неужели?! Я никогда от него ничего подобного не слышала.
— А анекдоты он вам рассказывает?
— Рассказывает.
— Какие?
— Ой, я не могу вам их повторить — он такой пошляк, только похабные анекдоты и рассказывает.
— Как же так — вы с ним дружите, и он вам никогда политических анекдотов не рассказывал? У нас верные сведения…
Это уже явно кто-то из театра настучал и на него, и на меня.
— Да кто вам сказал такую чушь? Петунин так глуп, где ему ума-то взять на политические анекдоты?..
— Ну, хорошо, напишите это.
Пишу: «С пианистом Петуниным встречаюсь, любит рассказывать анекдоты фривольного содержания». Подписываюсь. Рука налилась чугуном… Ловкое движение Василия Ивановича, и маленький листок уплыл из моих рук.
— Спасибо, до свидания, мы вам позвоним, а пока…
И дает задание: Петунин дружит с шахматистом Смысловым, который только что приехал из-за границы, — узнайте, что он ему рассказывал. Все следующие дни я старалась, не встречаться с Петуниным, но он как нарочно везде попадался мне — то в буфете театра, то на улице, и опять начиналась его болтовня и анекдоты.
Недели через две — звонок. Василий Иванович. Говорю, что у меня спектакль, не могу прийти. Через день опять звонит — прошу мужа сказать; что больна… Через несколько дней — снова… Что ж, придется пойти… «Метрополь», второй этаж, направо…
Улыбка во весь рот:
— Здравствуйте, Галина Павловна! Прихворнули немножко? Как себя чувствуете? В театре как,
— Все хорошо, спасибо.
— Так встречались Смыслов с Петуниным? Что он рассказывал?
— Да рассказывал, как играл, какой был трудный турнир.
— А что говорил о загранице?
— Ничего не говорил. И вообще, я так много работаю в театре, мне через два дня премьеру петь, я не могу помнить, о чем болтает тот или иной артист!
— Ну, хорошо, хорошо, не волнуйтесь… Подарки какие-нибудь привез?
— Да, привез. Петунину красивый галстук подарил.
— И больше ничего?
— Ничего.
— Спасибо, напишите об этом.
Что, думаю, за идиотизм! Зачем ему это нужно? Пишу:
«Смыслов из заграничной поездки привез Петунину красивый галстук». Подписываюсь.
А впрочем, вероятно, он хочет, чтобы, исполняя такие «мелкие» поручения, я привыкла к мысли, что уже работаю на них, что пути назад нет. Должно быть, это их система. Они, конечно, видят, что я выкручиваюсь, и решили загонять меня в капкан постепенно. Ясно, что это только начало и долго валять перед ними дурака не удастся. Когда надо, они разговаривать и действовать умеют… И вдруг у меня мелькает мысль: а что, если Женя Петунин провокатор? Работает на КГБ и по их заданию рассказывает в театре политические анекдоты, а потом вот здесь в своих доносах пишет, кто и как на них реагирует. Может быть, у этого Василия Ивановича сейчас лежит в кармане подписанный им донос и на меня? Мысль эта жалит, как змея, и холодным клубком подкатывает под сердце. Да нет, не может того быть, я просто сошла с ума!
Выйдя из этой бандитской «хазы», я долго ходила по узким московским переулкам. Господи, как страшно, что все мы живем в вечной оскорбительной подозрительности друг к другу. А как жить иначе? Ведь всем нам известно, что большинство артистов и оперы, и балета сотрудничают с КГБ. Одни — из страха лишиться удачной карьеры; другие, менее талантливые, — в надежде получить мощную поддержку (и они ее получают); а третьи — чтобы застраховать себя на будущее в случае потери голоса. Страховка эта срабатывает так блестяще, как никакая другая в мире: в театре известно много случаев, когда потерявшие голос певцы годами почти ничего не поют, получают свою зарплату, но уволить их даже и не пытаются, зная, что все они — стукачи высокого ранга и никакими силами избавиться от них невозможно.
Не хотелось идти домой, противно было идти в театр, встречаться с артистами — кругом ложь, ложь и ложь… Липкой паутиной она опутывает сознание, уродует, развращает душу… Висит над тобой от рождения и до самой смерти.
И все же мне удалось перескочить через капкан, расставленный для меня охотниками на людей! Больше никогда я не была «на втором этаже, направо» в гостинице «Метрополь». Удалось же потому, что вскоре я познакомилась с Н. А. Булганиным, бывшим тогда главой государства, пожаловалась ему и он навсегда вытащил меня из этой паутины.