Галина
Шрифт:
Саня приехал ужасно расстроенный, издерганный, тут же сел писать заявление в Верховный суд на пересмотр дела. Вскоре, как-то вечером, когда мы все сидели на веранде у Солженицына, зазвонил телефон. Я взяла трубку. Женский голос просит позвать Александра Исаевича.
— Кто говорит?
— Я — Алексеева, новый адвокат его жены. Мне нужно говорить с ним по важному делу.
Я передала трубку Александру Исаевичу.
— Я вас не знаю, и мне не о чем с вами разговаривать.
— Пожалуйста, я вас очень прошу, дело не терпит отлагательства. Может, вы завтра приехали бы в Москву?
— Нет,
— Я могу приехать к вам на дачу. Повторяю, дело очень срочное, касается вашего развода.
— Так скажите мне по телефону.
— Нет, это не телефонный разговор. Я должна говорить с вами лично.
Александр Исаевич повернулся к нам, спросил, можно ли ей приехать сюда на дачу.
— Конечно, можно.
— Ну хорошо, приезжайте завтра.
— Как я вас там найду?
— Я вас встречу с трехчасовым поездом.
На другой день Александр Исаевич ушел на станцию встречать Алексееву и вскоре вернулся один.
— Странное дело, не приехала. Я и следующего поезда подождал, но нет никого.
Прошло еще несколько дней. Я гуляла в саду, и меня окликнула какая-то старушка.
— Гражданочка, вам письмо.
— От кого письмо?
— Да вот, мужчина просил передать, а сам уже ушел.
Беру от нее конверт: Солженицыну, и обратный адрес: Алексеева. Письмо без почтового штемпеля, без марки. Показала Славе. Вызвали Александра Исаевича, передали ему письмо, он его тут же открыл, прочитал и весь покрылся красными пятнами.
— Что случилось?
— А вот, читайте. Я так и знал, что она гебешница.
В общем, та самая Алексеева, которая так настойчиво просила Солженицына о встрече, написала ему письмо, прочитав которое мы со Славой просто остолбенели. Мы-то были свидетелями, как она настырно приставала к Александру Исаевичу, чтобы он ее принял, а теперь, среди прочей клеветы, мы прочли примерно следующее: «…Оставьте ваши грязные предположения, я не желаю иметь с вами никаких дел… Хорошо зная, что, будучи адвокатом вашей жены, я не имею права встречаться с вами в неофициальной обстановке, вы как провокатор заманивали меня на дачу… Хотели, чтобы я попала в подстроенную вами ловушку, а вы на очередном скандале делали бы себе рекламу на весь мир… Ваше истинное лицо интригана узнают все ваши друзья, которым я посылаю копии этого письма…» и т. д. — всё в том же духе.
И в самом деле, в последующие дни несколько друзей Солженицына получили по почте ее грязную стряпню, а вскоре у нас на даче появилась и Наташа Решетовская на новеньком «Москвиче» (на первые же деньги от Нобелевской премии Александр Исаевич подарил ей машину, сам же так и ездил на старой развалюхе). Подошла к калитке, вызвала меня.
— Галя, мне нужно говорить с Александром Исаевичем.
Хорошо еще, что не прошла прямо во флигель — там Аля лежит, еле шевелится — боли в животе, сердцу плохо, и я боюсь, что от всех переживаний она родит преждевременно. Она хоть женщина сильная, здоровая, а беременности переносила очень плохо. Иду к ним в дом, тихонько вызываю Александра Исаевича.
— Саня, там за калиткой Наташа, хочет с вами говорить.
— Сейчас приду.
— Так я ее к себе проведу. Вы только Але ничего не говорите, ведь на нервах всё.
Провела Наташу к себе. Чувствую себя ужасно неловко, не знаю, о чем с нею разговаривать.
— Галя, что нужно сделать, чтобы Александр Исаевич не разводился со мной? Посоветуйте.
Ну что я могла ей сказать? Только правду.
— Наташа, ничего нельзя сделать. У Али скоро будет второй ребенок. У вас же детей нет?
— Я ему ни за что не дам развод. Нас не разведут.
— Но вы же знаете, что если не сейчас, то через год, через два года, но все равно разведут. Зачем вы отравляете жизнь себе и Александру Исаевичу? Зачем копите в себе ненависть?
— Я должна остаться женой Солженицына. Пусть он живет с той, я согласна признать его детей, но женой должна быть я.
— Но он-то на это не согласен. И как же вы можете желать для себя такого унизительного положения? Почему?
— Потому, что, если его вышлют из России за границу, с ним тогда поеду я.
После столь веского аргумента я надолго замолчала. К счастью, пришел Александр Исаевич. Я встала, чтобы уйти, но он попросил меня остаться.
— Галя, я прошу вас присутствовать при нашем разговоре, быть свидетельницей. Я больше не доверяю моей бывшей жене.
— Как ты смеешь так говорить! Какие у тебя на то основания?
— Я знаю, что говорю. Ведь мы с тобой прошлый раз, еще до суда, обо всем договорились, ты мне сказала, что не будешь больше возражать против развода, а на суде разыграла комедию. Теперь ты наняла адвоката, и я получил от нее письмо. Вот почитай. Ты и теперь еще будешь говорить, что не связана с этой шайкой негодяев? Откуда ты узнала Алексееву? Тебе ее дали в КГБ? Она ведь только что кончила институт — это ее первое дело. Уж если бы ты выбирала адвоката сама, так выбрала бы знаменитость, а не вчерашнюю студентку. Но тебе дали гарантию решения дела в твою пользу, и ты на это попалась. Я хочу быть тебе другом, а не врагом. Но если ты решила действовать против меня заодно с КГБ, то я не желаю больше знать тебя.
— Я ничего не знала о письме, я первый раз о нем слышу!
Присутствовать при этом разговоре было тяжко. Я видела, что она через силу, через унижение женского самолюбия, играет навязанную ей роль, что роль ей пришлась не по плечу и играет ее она плохо. Порой мне казалось, что она его ненавидит, что сейчас сорвется, не выдержит и выплеснет ему в лицо все, что таким усилием воли сдерживает в себе. И так было бы лучше. Она была милой, хорошей женщиной, но, видно, он был не для нее, так же, как и она не для него, и думаю, что в глубине души она чувствовала это.
Она знала, что развод неминуем: они жили врозь уже почти три года, — но старалась тянуть бракоразводный процесс как можно дольше. Это сходилось и с планами КГБ: не придя к окончательному решению, что же делать с Солженицыным, пока давить на него, не давая ему зарегистрировать брак с матерью его детей. В случае высылки за границу угроза была страшной.
— Ты забыл, что мы пережили вместе, как я ждала тебя из тюрьмы!..
— Нет, это ты забыла, что вышла замуж, когда я был на каторге. Я никогда не упрекал тебя, но просто напоминаю, раз ты о том запамятовала.