Галили
Шрифт:
— Еще раз прошу прощения за нанесенное мною телесное оскорбление. Не позволите ли стереть кровь с вашего лица?
— Не стоит, — запротестовал я.
— Это не составит никакого труда.
— Со мной все в порядке, — сказал я. — Но если хочешь компенсировать ущерб...
— Да?
— Поговори со мной.
— О чем?
— О том, как ты провел минувшие столетия...
— Ну...
— Ты ведь Зелим, бывший рыбак?
Казалось, его бледное лицо, лишенное
— С некоторых пор я перестал об этом вспоминать, — сказал он. — Мне иногда даже кажется, что это была не моя жизнь.
— Больше похоже на вымысел?
— Скорее на сон. Давно забытый сон. А почему вас это интересует?
— Я хочу описать тебя в моей книге. Хочу описать по возможности все — такое я дал себе обещание. А ты личность особенная. Я должен убедиться, что мне удалось изобразить тебя таким, каким ты был на самом деле.
— Да и рассказывать особенно нечего, — начал Зелим. — Я был рыбаком, когда меня призвали на службу. Это давняя история.
— Но смотри, кем ты стал.
— А, это... — он окинул взглядом свое тело. — Вас смущает моя нагота?
— Нет.
— Чем больше я жил вместе с ней, тем больше ощущал себя бесполым и тем меньшее значение для меня имела одежда. Сейчас я даже не помню, как выглядел, будучи человеком.
— Зато я помню, — сказал я. — В ту пору, когда ты встретил на берегу Цезарию с Никодимом и их младенцем, у тебя были темные волосы и такие же темные глаза.
— Тогда у меня были хорошие зубы, — улыбнулся он. — Потому что вдова Пассак всегда с умилением наблюдала, как я расправляюсь с куском хлеба.
— Ее ты тоже помнишь?
— Лучше прочего, — ответил Зелим. — По крайней мере, гораздо лучше, чем свою философию.
Он устремил взгляд в окно, и, несмотря на то что его тело, если можно его так назвать, было полупрозрачным, в отблесках света засияли радужные оболочки глаз. Интересно, сохранились у него кости? Наверное, сохранились, решил про себя я, судя по тому удару, что мне довелось испытать. Однако, глядя на его нынешнюю обходительность, мне было трудно в это поверить: в своей чрезвычайной услужливости он походил на безобидного беспозвоночного, явившегося ко мне с визитом из непознанных морских глубин.
— Хотя я ее немного подзабыл, — его голос, казалось, был соткан из воздуха.
— Вдову Пассак?
— Да, — подтвердил он. — Я просто шел по жизни, но любовь, которую я к ней испытал... — Недосказанные до конца слова повисли в воздухе, а лицо его затрепетало.
Я страстно желал услышать от Зелима продолжение истории, но мне не хотелось его заставлять. Несмотря
— Я думал, моя любовь к ней прошла. Но я... ошибся. Прежние чувства охватили меня сейчас с такой силой, будто я влюбился в первый раз. Я помню ее обращенный на меня взор в тот день, когда с пустыни дул ветер. И упоительную печаль в этом взоре.
— Ничто не проходит бесследно, — заметил я. — Разве не эту истину ты проповедовал своим ученикам?
— Да, вы правы. Кажется, в качестве метафоры я обращался к образу звезд.
— Вернее, к Колесу Звезд, — напомнил ему я.
— Да, — улыбка чуть тронула уголки его губ. — Именно к Колесу Звезд. Неплохая была мысль.
— Я бы даже сказал, не просто мысль, — сказал я. — Истина.
— Не могу этого утверждать, — возразил Зелим.
— Но ведь ты только что доказал это, сказав, что твои чувства к Пассак вернулись.
— Думаю, больше этого никогда не повторится. Я прошел свой путь, а стало быть, мне никогда не придется его повторять.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда для «L'Enfant» наступит конец — а это неизбежно — и все разойдутся по миру, я собираюсь обратиться к Цезарии с просьбой отпустить меня. Я уже был человеком, был призраком. Теперь я хочу наконец уйти.
— И больше не воскреснуть?
— В определенном смысле, да. Мне кажется, это неминуемо происходит с каждым, кто побывал в облике двуполого существа. От бесполого состояния прямой путь к безличности. И я с нетерпением ожидаю возможности наконец совершить этот переход.
— Переход к забвению?
— Но это же не конец всему, — усмехнулся Зелим. — Погаснет свет всего лишь одного человека. И я не вижу в этом для себя никакой потери. А стало быть, никому не принесу своим уходом никаких огорчений.
— Меня это не огорчает, а скорее изумляет, — пояснил я.
— Что именно?
Я задумался, прежде чем ответить.
— Пребывая здесь, я привык к мысли о непрерывности бытия. К тому, что ничто не имеет конца.
— Или к тому, что все души в свое время возрождаются, как ваш отец?
— Прости, я не совсем понял.
Как и в начале нашего разговора, черты лица Зелима вновь пришли в волнение. Умиротворенность внезапно ему изменила и сменилась явным беспокойством.
— Простите, — сказал он. — Мне не следовало...
— Не стоит извиняться, — успокоил его я. — Лучше объясни.
— Извините, но не могу, — ответил он. — Это сейчас неуместно.