Галилей
Шрифт:
Всей душой хотел Чамполи помочь Галилею, но Мостро не соглашался даже на предварительное одобрение рукописи. Как получить от него необходимую подпись?
Много лет назад, еще перед той злополучной поездкой Галилея в Рим, когда учение о движении Земли было осуждено Святой службой, он, Чамполи, писал, что для своего учителя готов совершить и такое, чего не сделает ни для кого на свете. Этому он был верен всю жизнь и помогал Галилею где только мог. Но рисковал ли он когда-нибудь своим положением? И не звучали ли его уверения более значительно, чем стоили на деле?
В Риме тоже уже ощущалось дыхание надвигающейся чумы. Принимались экстренные
Когда, если не сейчас, клятвы должны проверяться делами и везде должно царить стоическое отношение к жизни, со всеми ее тяготами, которым нет конца? Когда, если не во время чумы, должна торжествовать высшая добродетель, имя которой — самоотверженность?
Зная нрав Урбана, Мостро не особенно удивился, когда Чамполи передал ему распоряжение папы одобрить Галилеевы диалоги. Во исполнение приказа он начертал на рукописи: «Печатать дозволяется». Книга должна быть снабжена, предупредил он, вступлением и заключением, общий смысл которых Галилею хорошо известен. На титульном листе, разумеется, не следует упоминать о приливах и отливах. Книга будет называться «Диалог о двух главнейших системах мира — Птолемеевой и Коперниковой».
Получив одобрение рукописи, Галилей стал тут же собираться в дорогу. 26 июня 1630 года он уехал из Рима, удовлетворенный и полный сил.
Франческо Никколини, тосканский посол, — отец его в той же должности опекал Галилея еще в 1611 году, — радовался от всего сердца. Как удалось добиться успеха в столь щекотливом деле? Только ли благодаря выдающимся заслугам Галилея и умению его обходиться с людьми?
Посол засыпал вопросами всезнающего Чамполи. Но секретарь Урбана вежливо улыбался и молчал.
Когда он покидал Вечный город, было много разговоров о его скором возвращении. Невыносимо жаркая погода кончится, чума, даст бог, пойдет на убыль, Галилей, сделав требуемые дополнения, в «рнетея с рукописью в Рим и ее без задержки начнут печатать».
Он никого не разуверял. Но сам знал, что будет иначе. Пребывание в Риме убедило его, насколько наивны были предположения друзей, будто создалась благоприятная обстановка для издания его книги. Ранней весной он под их влиянием мог еще думать, что в умонастроениях, царящих вокруг святою престола, произошли существенные перемены. Теперь было ясно, что это не так. Отношение Урбана к Копернику нисколько не изменилось.
Галилей не обманывался относительно ценности полученного разрешения. Мостро не случайно подчеркивал, что дает его лишь в расчете на издание книги в Риме. Вступление не спасет «Диалог», даже если оно и будет написано так, как от него требуют. Верховный цензор, естественно, будет следить за печатанием столь необычной книги и на сей раз, читая в листах, изучит ее вдоль и поперек. И, зная все требования Урбана, не даст ей выйти в свет.
Одобрение рукописи, которого с такой настойчивостью добивался Галилей, не имело смысла, если бы он действительно думал об издании ее в Риме. Но у него были другие планы, и в этих планах подпись магистра святого дворца играла очень важную роль.
Едва вернувшись домой, он стал искать типографа, который бы издал его книгу. Первая мысль была опубликовать
Печатать книгу он решил во Флоренции. Но не хотел без нужды обострять отношения с римскими властями и изыскивал возможность облечь своеволие в наименее вызывающую форму. Он станет покорнейше просить верховного цензора дозволить ему печатать «Диалог» на родине. Усиливающаяся чума и меры, принимаемые против распространения заразы, давали ему более чем убедительную мотивировку: кругом карантины — он не в состоянии, как обещал, приехать в Рим, однако с этой просьбой не следовало спешить: ведь возвратиться в Вечный город он должен был только осенью.
Великий герцог, довольный римским одобрением, не имел ничего против, чтобы «Диалог» печатали во Флоренции. Ждать со стороны местной цензуры каких-нибудь серьезных препон тоже не приходилось: ведь у него было разрешение магистра святого дворца! Разве этого недостаточно, чтобы рассеять все сомнения? Верховный цензор, любимец Урбана, одобрил рукопись. Почему флорентийцы должны быть святее самого папы?
В начале августа пришло известие, что от давней своей хвори скончался Чези. Умер еще один верный и близкий друг! А три недели спустя Бенедетто настойчиво советовал, чтобы Галилей печатал свою книгу во Флоренции — «по многим веским причинам, которые в настоящий момент я не хочу поверять бумаге», — и как можно скорее!
Словами Бенедетто нельзя было пренебречь. Галилей тут же взялся составлять вступление, которое от него требовали. Он развил те же самые доводы, коими после памятных бесед с Урбаном начинал «Послание к Инголи». Никто не должен думать, будто церковь осудила учение о движении Земли из незнания аргументов, его подкрепляющих! Если он в этой книге и взял на себя роль сторонника Коперниковой системы, то только ради этого! При помощи разных искусственных приемов он старается доказать ее превосходство не вообще над доктриной о недвижимости Земли, а лишь над той, которую защищают присяжные перипатетики. Ведь сама по себе мысль о движении Земли лишь математический парадокс! В таком же духе было составлено и заключение. Он вовсе не претендует, чтобы кто-либо признал за истину пустую химеру, с которой он и сам не согласен!
Разве теперь кто-нибудь вправе усомниться в святости его побуждений?
Викарий, замещавший архиепископа, не возражал, чтобы при соблюдении обычных установлений труд Галилея был бы издан во Флоренции. Фра Эджиди, флорентийский инквизитор, также не собирался чинить препятствий. Как-никак на «Диалоге» собственной рукой самого магистра святого дворца было начертано «Печатать дозволяется»! Сановник великого герцога, надзиравший за тосканской печатью, тоже дозволил книгу публиковать. Все необходимые подписи для издания книги во Флоренции были налицо. Рукопись можно было отдавать в набор. Но Галилей сдерживал свое нетерпение. Надо было еще попытаться получить от Мостро разрешение опубликовать «Диалог» не в Риме, а во Флоренции. В противном случае тот мог бы винить его в умышленном нарушении поставленных условий.