Галатея

Григорьев Кирилл Юрьевич

— Видал, — сдержанно кивнул Саня, старательно отряхивая ботинки. Он не любил мокрой обуви.

— Ну? — нетерпеливо поинтересовался Бак. — И как?

— Чуть поменьше, чем Пузырь показывал, — честно признал Сашок.

— Хороша, значит, — мечтательно произнес Бак. — Люблю таких женщин.

— Что пациент сказал? — отмахнулся от него Пузырь.

В машине было тепло, и Сашок с наслаждением вытянулся на сидении.

— Ничего, — пожал он плечами. — Но дал еще двоих.

— Те дадут новых пятерых, — пробурчал Пузырь. —

Так мы и будем до лета разъезжать. Скольких мы уже проверили?

— Человек двадцать, — прикинул Саня. — Почти всю группу.

— Может, мне с ним поговорить? — задумчиво предложил Пузырь.

Саня прекрасно знал его разговоры.

Пузырь после первого вопроса обычно, сразу переходил к делу. И если Саня вполне мог ограничиться ударом в нос, то Пузырь принимался истерить и резать. Резать и истерить. По кругу.

— А смысл? — пожал Саня плечами. — Он и так уже, наверное, к врачу побежал со сломанным носом.

Сзади заворочался Бак.

— Я думал, ты его подрезал, — разочарованно протянул он.

— Слышь, ты, маньячина, — повернулся Сашок. — Когда надо будет — порежу. Ты о Пеговой лучше мечтай.

— Да понял я, — откинулся Бак на спинку сиденья. — А о Пеговой не могу, возбуждаюсь сильно.

— Главное — салон не изгадь, — пробурчал Сашок..

Пузырь завел микроавтобус.

— Куда едем? — вопросительно посмотрел он на Смагина.

— Номер пробьем и узнаем, — отозвался Саня, доставая из кармана телефон. — Только печку включи посильнее — совсем я замерз по сугробам лазить.

Максим Дронов

1

Максим закрыл дверь кухни и со вздохом опустился на табуретку. Перед ним на столе лежали горкой песочные пирожные, их он очень любил. Только сейчас пирожных не хотелось. Совершенно.

Мама Андрея, тетя Оля, стояла у окна и курила короткими нервными затяжками. За три дня она превратилась из цветущей молодой женщины в старуху.

— Так постоянно, — произнесла она, не поворачиваясь. — Крутит эту песню по кругу. Сидит за своим компьютером, не отрываясь. Не ест, не спит, даже, по-моему… Боже… Эта музыка сводит меня с ума…

Максим вытащил сигареты.

В квартире звучала тоскливая мелодия, что-то вроде «Энигмы», наполненная неземной болью и отчаянием. Вокалистка надрывно вытягивала на английском нечто душераздирающее, а унылый хорал усугублял общее впечатление безнадежности. Песня, объективно говоря, была ничего. Только, конечно, если слушать ее потише, не с утра до вечера и в безоблачно-жизнерадостном настроении.

— Can you heal me… Can you heal me…

— Можешь ли ты меня исцелить, — пробормотал Максим, закуривая, но тетя Оля услышала.

— Мне все равно, что это означает, — произнесла она. — Я просто хочу тишины. Хотя бы на время. Я понимаю, у Андрея горе, но нельзя же так мучить всех окружающих… Подумаешь, девушка

его бросила… В конце- концов, знаком он был с этой Наташей всего пару месяцев…

Почти полгода, поправил ее Максим мысленно. Не все вы, тетя Оля, однако, знаете…

— Ладно, — сказал он, поднимаясь, — пойду, поговорю. Может, хоть насчет песни договорюсь. И чтобы поел… Загнется ведь у своего компьютера…

— Иди, — так же, не оборачиваясь, произнесла тетя Оля.

А ему внезапно захотелось сбежать из их проклятого богом дома, забыть навсегда, вычеркнуть из жизни. Словно и не было у него никогда друга Андрея. Отличная мысль! Прекрасная, да. Только идет она в разрез с давним и светлым понятием — мужская дружба.

В коридоре тоска от звучащей мелодии навалилась с новой силой. Максим отчетливо слышал каждый барабанный перестук, а тарелки словно повизгивали уже где-то внутри тела пронзительно и тоскливо.

— Runaway… Runaway… Can you heal me?…

С запоздалым страхом он представил, как песня грохочет у Андрея, и мысленно содрогнулся.

В комнате друга к потолку взмывал Монблан сваленной одежды, а рядом на тумбочке высился музыкальный центр, из которого, собственно, и растекалось по квартире убойное творение неизвестных певцов. Стены были оклеены пестрыми плакатами новых игр и фильмов, какими-то странными графиками и диаграммами, а прямо перед диваном висел портрет Билла Гейтса, наклеенный на доску для дартса и утыканный дротиками. Как говорил Андрей, товарищ Билл получает дротиком в лоб при каждом зависании компьютера. Судя по щербатости портрета, Андрюхин «Пентиум — 4» работал из рук вон плохо.

Сам хозяин берлоги, взъерошенный, небритый, одетый в короткую майку с надписью «Windows must die!» и в не менее короткие шорты, сидел в кресле за компьютером и, сутулясь, что-то быстро, сосредоточенно набирал на клавиатуре. Все остальное свободное пространство было завалено исписанными листами, пустыми бутылками из-под пива, пачками сигарет, какими-то электронными платами, электрическими кабелями и прочей компьютерной дребеденью.

Пахло здесь отвратительно — алкоголем и несвежим телом. Максим, оглядев весь гадюшник, брезгливо пнул кучу одежды на полу, расчищая дорогу к дивану. И к музыкальному центру, которым хотелось запулить в окно.

— … you heal me… — раздалось в последний раз из колонок. С наслаждением выдернув шнур из розетки, Максим поднял взгляд и встретился с красными опухшими глазами Андрея.

Тот, очевидно, несколько секунд пытался сообразить, кто это посмел вторгнуться в его владения без спроса, пока, наконец, не узнал друга.

— Ты?… — вопросительно выдохнул он. В одной руке его была дымящаяся сигарета, а другая шарила по столу в поисках пива.

— Левее, — кивнул головой Максим. После смолкнувшего грохота музыки у него было странное ощущение абсолютной глухоты. — Левее бутылка стоит.