G.O.G.R.
Шрифт:
– Ты знаешь такого Алексея Алексеевича Кубарева? – так звали мужа надоевшей Петру Ивановичу Сабины Леопольдовны.
– Это вам Грибок выбазарил, шо я мутантов подсекаю?! – пьяно изрёк Вася, показав, сколько букв он знает кроме «Э», «У», и «А». – Ну, я ему, кажись, развалю лобешник… Репу расшибу, тыкву разнесу, мухомору! – заревел он, стиснув испачканные кулаки, поднявшись с пня, чтобы идти колотить Грибка.
– Ты мне тут не реви, а то упрячу за ограбление пятого дома по улице Радужной! – свирепо пригрозил Васе участковый, и снова усадил агрессора на пень. – Знаешь Алексея Алексеевича Кубарева, или нет?
Похоже, что Вася испугался.
– Знаю, в собутыльниках.
– А где он сейчас, знаешь? – осведомился Мирный, нависая над съёжившимся под угрозой срока за чужой «глухарь» Васей.
– Я его с Шубиным познакомил, – пробухтел Вася. – Он его и свистнул.
«Похитили! – догадался про себя Сидоров. – Этот «мутант» Вася связан со Светленко и его бандой похитителей! Уж не Светленко ли этот «Шубин»?!».
– Имя, адрес Шубина давай! – требовал в это время Мирный, тряся Васю за плечо.
– Нет у него имени, – нехотя буркнул Вася. – А живёт он в штольне. По крайней мере, жил, пока её не засыпало!
Сидоров подбежал к Васе бегом, едва не поскользнувшись на грязюке и не рухнув в воду. Пётр Иванович тоже подбежал и сразу же обратился к Васе:
– А ну-ка, поподробнее, кто это у тебя в штольне проживает?
Вася поведал некий фантастический рассказ, что в штольне, якобы, жил «один чувак», у которого имени нет, но ему дали кличку Шубин – окрестили, как шахтного призрака. Иногда Шубин приходил из штольни и «давил бутылку» вместе с бомжами. Бутылку Шубин приносил сам, за что и прослыл у бомжей благодетелем. Однажды он подошёл к Васе, притащив с собой целую тысячу гривен, и потребовал отдать ему жену Кубарева Сабину Леопольдовну. Половину суммы Вася отстегнул Кубареву, а Кубарев за пятьсот гривен продал свою жену Шубину. Но потом Шубин принёс две тысячи гривен и потребовал самого Кубарева. И Вася заманил собутыльника на территорию шахты под предлогом «задавим на троих с одним корешем?». «Корешем» оказался Шубин. У Шубина было с собой целых три квадратных бутылки «Старки Патриаршей» и одна – овальная, с белым червячком на синей этикетке – «Мягкова». После первой бутылки – «Мягкова» – Вася незаметно удалился, оставив Кубарева наедине с Шубиным глушить «Старку». И всё, больше он ничего не знает.
Васю под конвоем сопроводили к штольне, чтобы он показал, где именно они тогда пили с таинственным «Шубиным». Вася показал – это было около входа в заваленную пещеру, и сейчас там лежала солидная масса земли.
– Да уж, негусто, – пробурчал Пётр Иванович, глядя на наваленный перед ним «террикон». – Эксперты тут уже ничего не установят. Придётся, наверное, и этого голубца на базу, к Карандашу тащить – пускай фоторобот составляют «Шубина» этого.
====== Глава 96. Движение назад. ======
Вернувшись в райотдел, Пётр Иванович и Сидоров привезли с собою бомжа Васю и Мирного. Участковый был нужен для того, чтобы опознал по фотороботу таинственного Шубина и сказал, появлялся ли он у него на участке. А Карандаш в своей «изостудии» уже вовсю пыхтел над портретом «милиционера Геннадия». Около его стола сидела на стуле Валерия Ершова и… не могла вспомнить, какое у её «Геннадия» было лицо. Она держалась двумя руками за голову и пыжилась, пыжилась… Но образ загадочного «Геннадия» из её памяти полностью улетучился, не оставив ни единого шанса на фоторобот. Карандаш пускал в ход и компьютер, и бумагу с ручкой, делал наброски, показывал их Валерии. Но она никак не
– Может быть и так…
На столе Карандаша уже прудился пруд замаранных листов, а сам он был достаточно взъерошен. Увидав такое положение вещей, Пётр Иванович предложил Ершовой пока вспомнить получше лицо Геннадия, а на её место посадил бомжа Васю – описывать Шубина. Вася достаточно быстро пояснил Карандашу портретные особенности Шубина, а Карандаш сотворил фоторобот.
– Он! – радостно прогудел Вася. – Вылитый!
Шубин оказался неказист и неопрятен – обычный бомж, как все другие бомжи. Глазки пропитые, щёки небритые, нос немного подвёрнут на сторону – ломали, наверное. Такой может жить хоть в штольне, хоть на свалке, хоть в жерле вулкана – и ничего ему не будет.
– Он вам встречался? – осведомился Серёгин у Мирного.
А Мирный лишь плечами пожал.
– Наших бомжей я практически всех знаю… Но этого, «Шубина», впервые вижу…
Выходит, что Шубин скрывался от милиции. Жил в штольне, к другим бомжам приходил редко… Присмотревшись к фотороботу, Пётр Иванович понял, что сам видит его впервые.
– Саня? – обратился он к Сидорову. Сержант глянул и покачал головой:
– Неа…
И тогда Серёгин решил спросить о Шубине у обитателей изолятора. Сидоров и Казаченко приводили их по очереди. Кинув глазом на предложенный портрет, они отвечали:
Ведёркин:
– Не знаю.
Крекер:
– Не тусовался.
Додик:
– Алкаш. По катакомбам не ползал, у Сумчатого не вертелся. Не знаю, наверное, Кашалотова «наседка».
Уж:
– Да не вешайте вы на меня мокруху, я не убивал этого типа!!
Утюг:
– Чего вы мне бомжей пихаете?! Я приличный человек!
Сумчатый:
– Крот!
Ответ Сумчатого заинтересовал Серёгина больше других. Пётр Иванович даже достал бланк протокола и отыскал в ящике стола пишущую ручку, отбросив три непишущих.
– Крот? – переспросил он, приготовившись записывать показания.
– Все – кроты, все – кроты, – запыхтел Сумчатый, трясясь, словно медуза. – Все кроты, ехидные, как мымры… Все кроты в ихнем кротовом кротовнике… мерзкий попугай!
– Хватит притворяться! – рассердился Серёгин, начёркав в протоколе. – Вы его знаете, или нет?!
– Крот! – пискнул Сумчатый.
– Всё ясно, – вздохнул Серёгин и скомкал испорченный бланк. – Саня, спрячь этого «крота» с глаз долой…
Сидоров потащил Сумчатого обратно, в изолятор, и из коридора слышались вопли:
– Кроты-ыы! Мымры все, ехидные!! Ехидны кротовые!... Мерзкий попугай!
Мирный уволок бомжа Васю обратно, на Гладковку – наверное, будут разыскивать там пропавшего Зямыча, да изгонять чертей из частного сектора. Не клеилось только с Валерией Ершовой. Едва она отходила от стола Карандаша и садилась на диванчик для посетителей – в памяти начинали проступать кое-какие черты Геннадия. Но едва она пыталась начать его описывать – всё сразу же улетучивалось, и она не могла назвать ни единой приметы своего знакомого.