Фырка
Шрифт:
– Кому вода нужна? – затянув шнурок, спросил он Сестричек.
– Хранителю пятьдесят восьмой границы, – ответили привычки.
– Ага, – согласился горбун, достал из кармана халата корешок с ноготок и дал понюхать уснувшей женщине. Медовая чихнула и проснулась.
– Угу, крепок табачок, – прокряхтел старик. – Вставай, сад показывай.
– Но как же… вы ведь лекарь? – Медовая смотрела на чемоданчик.
– Гыолог, говорил уже, – горбун направился в глубину сада.
Русский язык недаром прямой потомок языка первой расы. Стоит юродивому сделать лишь маленький шажок и он уже… уродивый. Пропустит блаженный всего лишь миг – и он уже блажной, почитай, что кликуша. Кому, как не Медовой знать эту тонкую грань слова и словца. Зверь бежит ведь на ловца…
Увидев
– Напрыгался?
– Дык… мык… брык…, – забормотал банник, но справился с лихоманным наговором и доверительно доложил: – Как есть спокоен.
– Я и сам могу найтить, но шустрее будет, коли ты мине покажешь.
– А чегой-то показать? – было похоже, что банник придуривается. Фырке, хотя и маскировалась кисточкой, захотелось крикнуть – «голую задницу!» – но природная сдержанность взяла верх и она промолчала. Горбун же вздохнул и взялся разводить руки в стороны, однако анчутка уже одумался. – Никак водопровод ищите?
– Водопровод? – Медовая упорно продолжала слышать неизвестно откуда берущиеся звуки и слова. – Водопровод у нас в доме от одного насоса, а в саду и в бане – от другого.
– Водопровод не нужен, – не резко, а как-то даже и участливо откликнулся горбун.
– Был-был колодец, был, – зачастил анчутка. – Мне батюшка мой говаривал, што завалило его, забутило синим камнем. А камень-то, раз, под землю-то и ушёл. А иде точно, я не знаю.
– Ага, имеется водица-то, – старик обрадовался. – Я её найду. А ты пойди в дом, женщина. Послушай, может хранитель чего и скажет.
Медовая послушалась и ушла в дом, отметив про себя, что горбатый старик легко переходит с фольклорного говора на довольно правильный и грамотный выговор. Остальные, оставшиеся в саду, кто прячась, а кто и выпячиваясь, принялись наблюдать, как гыолог будет искать живую воду.
А он не спешил. Убрал в чемоданчик люльку, из него же достал комок серебра, размял его пальцами, словно глину и положил получившуюся пластинку под плоскую шапочку. И принялся прохаживаться по саду. Молча, полузакрыв пречёрные глаза. Какое-то время ничего не происходило, ходил и ходил, и вдруг… горб на спине старика начал перемещаться! Медленно пополз влево. И чего вроде уж ей-то удивляться, но Фырка вытаращила глазки, да и вообще, выскочила из кисточки хвоста. Старик укорачивал шаг, пока не начал семенить, а горб всё полз и, наконец, седая коса уже лежала на нём. А затем изогнулась, перемахнула через плечо и образовала острый угол с вогнутой грудью горбуна. Старик широко распахнул свои пречёрные глаза, посмотрел, куда указывает кончик косы и громко произнёс: «Здесь!»
– Тебе обязательно покурить?! – недоумевала привычка серебристая.
– Не тяни чёрта за хвост! – возмутились сестричка золотистая. Фырка на всякий случай свой хвостик спрятала. За ветку. А сама – за яблоню.
Деревниш ничего не ответил, он сосал пустой мундштук, неизвестно откуда попавший в длинные зубы, покрытые табачным налётом. Старик был сосредоточен. Старик? Фырка не отводила от него взгляда. И правильно делала. Чертовке, даже чертовке, такого видеть ещё не доводилось.
Первыми обернулись седые волосы горбуна. Коса исчезла, а серебро седины перетекло в золото кудрей, тюбетейка-шапочка же исчезла. Распрямились грудь и спина, и пропал горб. Лицо стало медным и непроницаемым. Огромный богатырь в пластинчатых сверкающих доспехах стоял под грушей. Рука в железной рукавице коснулась чемоданчика, но глядь, а это уже не чемоданчик,
– Женщина! – Громко закричал старик-горбун, утирая мокрое лицо рукавом халата. – Неси кувшин!
Медовая выскочила из дома и Фырка подумала, что женщина обязательно споткнётся о синий камень, но тот мелькнул ветхим надгробием и рассыпался прахом.
Она бежала за живой водой, которая убьёт её прежнюю любовь. Медовая сама писала книги и знала, что слова, поражающие воображение, всегда приходят предчувствием. Чужие слова, тоже. Слова бились в её памяти, давно прочитанные слова Пера Лагерквиста в жутко-роскошном «Карлике»: «Любовь смертна. И когда она умирает, то начинает разлагаться, и гнить, и может образовать почву для новой любви. Мёртвая любовь живёт тогда своей невидимой жизнью в живой, и, в сущности, у любви нет смерти».
У любви нет, а у людей – есть.
Фырка смотрела на струю воды, стекавшую по щеке пепельноволосого, и кошачьи зрачки её глаз сужало ревностью, рождением опередившей страсть. Золотые глаза мужчины закрыты веками, кто знает, может и веками, – время не всем одинаково… Так, с закрытыми глазами, он и заговорил.
Пора! Настала пора седлатьМохнатых якутских коней.Пора. Настала пора доставатьАлмазов якутских из-под земель.Алмазы горстями насыпать пораОвсом и зерном для еленьих коней.Вспомнить! Вспомнить пришла пора,Что кони всегда быстрее камней!Медовая застыла каменным изваянием. Фырка – колеблющимся миражом.
Ветер с востока мчал вчера,А с неба камень – осколок звёзд.Сбора камней настала пораИ способ его совсем не прост.Бьёт копытом мохнатый коньВ синеватый якутский наст,Там грудой лежат алмазы с ладонь,Земля своих никогда не предаст!Фырка выглянула в опустевший сад. Пустое небо, ни облачка. Ни золотого, ни серебряного…
Земля поможет, земля спасёт,Даже, если она мать-сыра.Мохнатый конь седока несёт —Пора, настала пора!Способ не прост, способ хитёр,Ведь надо сойти с коняИ хлынет в тебя блеска напор,И алчность пожрёт тебя!Мужчина открыл золотые глаза. Женщина подалась к нему, склонилась. А Фырка спряталась за полуоткрытой ставней.
Камень алмаз, он же, камень-горюч,Камень – души замок.Свободой вопрос – заветный ключ,Какой в алмазах прок?Пора! Пора вернуться к конямИ крепко держаться в седле.И мчаться, коня за шею обняв,А камни алмазы оставить земле.Исчез старик-горбун. А на воротах в сад, повторяя порядковый номер, алмазной пылью горела цифра 57.