Фрунзе

Архангельский Владимир Васильевич

Потом он откровенно говорил, как трудно сейчас жить рабочему и крестьянину в голоде и в холоде и как они геройски отбиваются от страшной своры империалистов.

— Но нет уже такой силы, чтобы убить революционный дух в русском народа, хотя борьба отчаянная и момент острый. Вот вы и думайте, за кем идти: не время лузгать семечки у плетня. Если решите, что место ваше рядом с нами, то приходите с открытым сердцем. Двинемся на контру вместе, и мы примем вас как товарищи!..

Да, никто не говорил так с казаками: начистоту, без окрика и без угрозы, давал понять, что не враги они, а слепое оружие в руках злобной белогвардейщины.

И одним духом заявили они о своем желании в краткой

резолюции митинга: «Мы до сего времени были обмануты царскими старыми слугами, которые силой гнали многих из нас в свою разбойничью шайку. Мы клянемся перед всем честным трудовым народом Советской России, перед лицом высшего представителя трудовой рабоче-крестьянской власти председателя ВЦИК товарища Калинина, что отныне с оружием в руках пойдем… со всеми рабочими и крестьянами против богачей и кровопийц мира…»

Калинин был так же прост и в своем салоне и встретил Михаила Васильевича непринужденно, с доброй улыбкой. И — хлебосольно.

— Будем как дома. Вагон мой — дом мой, почти как у вас. Четвертый раз кочую по фронтам, и все неделями да месяцами. Вот уж никогда не думал, что придется так коротать дни на колесах.

Он заметно устал за долгий день: смотр войскам, митинг; да еще два завода, где он долго напутствовал рабочих, как важно для страны немедленно пустить в ход станки. Скинул сапоги, пиджак и остался в синей косоворотке с белыми пуговицами, как мастеровой в кругу семьи в свят день, когда можно хоть на миг забыть о тяжелой работе. И пригласил гостя к самовару. И достал из походного поставца бутылку «смирновской».

— Вожу на случай простуды, Михаил Васильевич. Бывшему мастеровому хорошо помогает, да и командарму, надо полагать, не во вред. А сегодня обычай нарушу: надо отметить ваш орден чин чином!

— Есть и еще добрый повод, Михаил Иванович!

— Это какой же?

— Стокгольм! Год 1906-й!

— Погоди, погоди! — Калинин нацепил очки и пристально поглядел на Фрунзе, мучительно напрягая память. — Постой, постой, не говори, сам вспомню! Ты же тогда мальчик был, а?

— Ага! Моложе меня не было.

— Бог мой, Арсеньев? От ивановских ткачей?

— Он самый!

— Ну, товарищ Арсений, вот это день у нас! Да как же я тебя вдруг-то не признал?

— Годы, Михаил Иванович! Оставили они много тяжелых следов. Да и бородища, нарочно не стригу перед Ташкентом, там ее старики уважают. И потом — как вы могли подумать, что организатор мирных ткачей станет водить полки Красной Армии?

Стали вспоминать, как ехали на съезд. И Калинин, давясь смехом, рассказал, как он крепко спорил с меньшевиком в каюте, когда пароход сел на мель. Пожалуй, они бы и не заметили в споре этой аварии. Но помог… чемодан.

— Мой чемодан, понимаешь, мой! Книжки там и новая пара ботинок для заграничной экипировки. Вот он и поставил точку в споре: свалился от толчка с полки и этому меньшевику — тяп по лысине! Как говорится, не взял словом, так доконал чемоданом. Спорщик тот схватился обеими руками за голову и пулей вылетел на палубу. Мой верх!..

Так и пошло: и смешное вспомнили и грустное. Где да как. И что было. И что стало. И про деникинщину, что чумой навалилась на голодную страну, и про недобитого Колчака, и про Среднюю Азию с хлопком и с нефтью; и про то, сколько годов уйдет, чтоб поднять порушенное хозяйство — заводское и крестьянское. И только под самый конец вспомнили про орден. И допили под него, что осталось на донышке.

— Трудно дается все, Михаил Васильевич. И с орденом было мороки вдосталь. Покойный Яков Михайлович как-то сказал Ильичу: «Нельзя быть организованному государству без орденского устава! И уже много героев, которых надо награждать за революционную доблесть!» —

и Ильич одобрил идею. И Свердлов год назад — шестнадцатого сентября — подписал декрет ВЦИК: «Знаком отличия устанавливается орден Красного Знамени с изображением на нем Красного Знамени развернутого, свернутого или усеченного по форме треугольника»… Насчет знамени все ему было ясно, а как это будет выглядеть, никто толком не знал. Ни крест, ни звезда, а знамя — чтоб горело над сердцем как символ пролетарской отваги… Создали комиссию — провести конкурс среди художников и одобрить лучшее их предложение. Был я в ней да еще Виктор Ногин и Авель Енукидзе. Натащили нам орденов со всего света — из царских кладовых. Мы их и так вертели и эдак, но все не то. А главное — и конкурс проводить некогда: уже много появилось достойных для награды товарищей. Да и художники с осьмушки плохого хлеба живо не сработают. Выручил Виктор Павлович Ногин: «Я, — говорит, — нашел нужного человека — товарища Лопашова. И он присоветовал мне двух Денисовых — отца и сына. Оба они художники, а сын еще и гравер и сейчас работает в Наркомпросе у Луначарского». Ногин с ними встретился. Отец лежал больной. Согласился сделать рисунок сын — Владимир Васильевич. Быстро он набросал шесть эскизов — с пушками, винтовками, шашками и пятиконечными звездами на фоне алого знамени. Остановились на этом варианте, что у тебя. Но Яков Михайлович ни серебра, ни золота не дал, приказал делать из латуни. Фирма братьев Бовзей, что поставляет нам красноармейские звездочки на фуражки, отштамповала штук полтораста. Глядим: и бедно очень, и велики ордена, и отделка низкопробная. Передали заказ в Питер, на Монетный двор. И Владимир Ильич сделал замечание: «Надо бы из серебра, с позолотой!» Ну и начали награждать. Сегодня уже вторая сотня идет. Начали же с Блюхера, первый орден у него…

Михаил Иванович уехал через неделю.

Побывал он в частях на ближних подступах к городу, заглянул к станичникам. И каждый день делился с Фрунзе радостными вестями: какой рудник ожил в крае, какой завод торжественно собрал гудком утреннюю смену, когда выйдут паровозы на линию из ремонта.

Артисты и лекторы из его агитпоезда без передышки выступали на импровизированных площадках, в театре, в цехах заводов. И многие красноармейцы в первый раз смотрели, как играют люди на сцене. А когда школьники вновь пошли в классы, Калинин сказал:

— Ну все, Михаил Васильевич! Гражданская жизнь налаживается, надо мне ехать в Москву, готовить седьмой съезд Советов. Да еще побывать до него на Южном фронте. Ленин стянул туда все силы, каша заваривается крутая, и Деникин скоро побежит, как твой Колчак! До встречи на съезде, товарищ Арсений!..

Михаил Васильевич уехал бы в Ташкент, как только проводил в Москву Калинина. Но крупная и очень подвижная группа уральских казаков под командой генерала Толстова продолжала бесчинствовать на огромных просторах: до Гурьева по реке Урал и от Саратова до Астрахани — вдоль Волги.

И он ограничился тем, что направил в Ташкент своим заместителем Федора Федоровича Новицкого, а сам направился в Астрахань к Сергею Мироновичу Кирову. Там положение 11-й армии вызывало тревогу: части укомплектованы плохо, натиск против них опасный: Толстов — с востока, кавалерия генерала Драценко — с юго-запада. В самый критический момент, в районе Черного Яра, пришлось самому отбивать бешеные атаки врага.

«Был яркий солнечный день, — вспоминал будущий писатель Всеволод Вишневский. — В небе — белые пятна шрапнели… Киров, Куйбышев и Фрунзе идут на передовую линию. Пули поднимают песок под ногами… Слышны протяжные завывания, гиканье. Киров, Куйбышев и Фрунзе с винтовками в руках лежат в цепи и отбивают атаку…»