Фронт[РИСУНКИ К. ШВЕЦА]
Шрифт:
Свет фонаря ударил в лицо. Человек инстинктивно прикрыл ладонью глаза.
Офицер с красной повязкой на рукаве поднял фонарь выше.
— Документы.
Человек покосился на двух бойцов с автоматами.
— Документов нет. Потерял.
— Почему вы ходите здесь по путям? — жестко спросил офицер и кивнул бойцам — Обыскать!
Человек не сопротивлялся. Сжав зубы, он смотрел на проходящие мимо последние вагоны военного эшелона. Один из бойцов доложил:
— Оружия нет, товарищ старший лейтенант. Кисет с табаком, зажигалка, письмо и какие-то заявления.
— Так.
Боец козырнул.
— Идите вперед, гражданин. С этой тропки не сворачивать. Учтите… — И он шевельнул автоматом.
Человек пошел по тропинке. Сбоку, окутываясь клубами пара, надсадно дышал паровоз. Со стуком опустился семафор, зеленый свет сменился красным. Далеко впереди, быстро уменьшаясь, мерцали три фонарика на последнем вагоне уходящего эшелона.
Комната была прокурена до синевы, через нее, хлопая дверями, поминутно проходили люди в военном, оставляя на затоптанном полу грязные следы.
Капитан читал письмо:
«…Из Бугуруслана мне написали, что вы наводите справки о вашей семье. Сообщаю, что дом, в котором проживала ваша семья в Ленинграде, разбомбили в 1941 г. и при этом погибли ваши жена и отец, а дочь Аня была передана в наш детский дом. Позднее мы эвакуировались в г. Петропавловск, откуда я и пишу это письмо.
Ваша Аня — здоровая, веселая девочка. Мы все любим ее. О гибели матери Аня не знает. Рассказывать ей об этом считаю преждевременным; девочка впечатлительна, она все расспрашивает о маме и папе и думает, что ее мать тоже находится на фронте и вы скоро явитесь за ней. Согласитесь, трудно отнять у ребенка такую мечту!
Хорошо бы вам навестить дочь, или хотя бы пришлите ей свою фотографию и, если сумеете, в военной форме.
Желаю всего хорошего.
Директор детдома А. Любимова.
Гор. Петропавловск, 10 авг. 1944 г»..
Капитан отложил письмо и посмотрел на стоящего перед ним человека.
— Присядьте. — Он заглянул в конверт и вытащил оттуда еще два исписанных листка с жирными резолюциями, наложенными красным карандашом поперек текста. — Так… «Начальнику Окружных авторемонтных мастерских тов. Коновалову от механика 3-го цеха Горшкова К. М. Прошу отпустить меня…» Так. Два заявления насчет фронта, и оба раза — отказать. Вы что же, Горшков, сбежали с работы и решили ехать на фронт Самовольно?
— Ниоткуда я не сбежал, — с досадой ответил Горшков, — я ведь вам уже сказал, что приехал сюда, на новое место работы, на сто тринадцатый комбинат.
Капитан нажал кнопку звонка. В боковой двери появился молодцеватый старшина.
— Товарищ Гаврилов, вы дозвонились до Примака?
— Так точно, товарищ капитан. Он обещал подъехать.
— Обещал, — недовольно повторил капитан и посмотрел на часы. — Знаю, как он ездит; в десяток мест забежит, к утру явится. Придется вам ждать, Горшков. Так я вас отпустить не имею права,
— Никак нет, ждать не придется. Я Примаку, кроме как про этого гражданина, еще сказал, что вы прицеп отдаете. Так что сейчас явится. — Старшина подмигнул чуть фамильярно.
Но капитан
— Зря вы, Гаврилов, строите шутки над пожилым человеком. Идите!
Старшина повернулся и нырнул в боковую дверь, а капитан взял Тимкину зажигалку, повертел ее в пальцах, зажег, потушил и положил на письмо. Потом развязал шнурки кисета и перевернул его над газетой; сначала посыпался табак, затем выпали несколько смятых сторублевок.
Капитан отодвинул все на край стола.
— Забирайте ваши вещи. — Глядя, как Горшков вздрагивающими пальцами укладывает деньги в кисет, спросил сочувственно: — Вы только из этого письма узнали о гибели близких? — И, не дождавшись ответа, мягко сказал — Я все понимаю, товарищ Горшков.
Дверь резко открылась, и в комнату, припадая на одну ногу, вошел офицер — низкорослый, горбоносый, чернявый. Ковыляя к столу, он задел табурет, выругался: «Чтоб ты сгорел!» — и с ходу спросил:
— Где прицеп, Алексей Иванович?
— Какой прицеп?.. — Капитан переложил с места на место крышку чернильницы и сердито посмотрел на дверь, за которой скрылся старшина. — Бери, если хочешь. Только ведь он без резины.
— Без резины? — Примак огорченно взмахнул короткими толстыми руками. — А я где ее возьму? На черта мне сдался такой прицеп?
— Ну, бери тогда вот его, — примирительно сказал капитан, — говорит, что механиком к тебе откомандирован.
Горшков встал. Примак повернулся к нему, взглядом быстрых черных, чуть навыкате глаз критически осмотрел его спутанные пыльные волосы, бледное лицо, починенный комбинезон.
— Что это значит? Вы должны были явиться ещё три дня назад! Где вы пропадали?.. — И, не дав Горшкову ответить, обратился к капитану: — Понимаешь, Алексей Иванович, я умоляю Коновалова, начальника Окружных автомастерских, дать хотя бы одну-две трехтонки. Ты думаешь, он дал? Мираж! Он говорит, машин нет, но я откомандирую к тебе механика, который стоит десяти трехтонок. Смешно! Как будто я могу возить продукцию на живом человеке!
Примак распалялся. Его густые брови-треугольники прыгали на лоб, короткие седые усы топорщились, в них тряслась крошка самосада. Погоны лейтенанта совсем не подходили ни к возрасту Примака, ни к полной, обрюзгшей фигуре. Он говорил без остановок, сам задавал вопросы и сам тут же отвечал на них.
— Теперь где этот механик? Его нет! Большое дело, что у меня срываются перевозки! Он где-то бродит, теряет документы, попадает в комендатуру. Очень мне нужен такой работничек!..
— Если не нужен, отпустите на фронт, — угрюмо вставил Горшков.
— Что?.. — Лейтенант вплотную подковылял к нему. — Нет, вы только послушайте, он поедет на фронт! А здесь кто будет воевать?..
Горшков промолчал. Он с трудом сдерживал непрошеную, неуместную улыбку. Старшина, просунув голову в дверь, давно уже потешался над горячностью лейтенанта; видно, такие случаи повторялись не раз и служили развлечением в тягучие часы дежурства в комендатуре.