Фронт[РИСУНКИ К. ШВЕЦА]

Офин Эмиль Михайлович

Павел разбудил его.

— Слушай, Генка, я ведь был тогда в актовом зале. На хорах прятался. А когда стали исключать, не выдержал…

— Ну и дурак! Мы же тебя не исключили.

— Гена!..

— Тише. Людей разбудишь. — Он перевернулся на другой бок и сонно пробормотал: — Да, вот что: я взял у Егора Фомича еще один номер этой газеты и отослал Елене. Может, она тебя и простит. Я бы не простил…

— Генка!..

Но тот уже уткнулся своим острым носом в подушку.

Павел вышел из вагона. Предутренняя мгла еще не рассеялась, но из степи уже доносился стрекот комбайна. Казалось, мотор дает перебои.

Павел прислушался, поспешно

вывел велосипед на тропку за солончаком и поехал, сильно нажимая на педали.

Сегодня опять танцы

Она появилась невесть откуда однажды в субботу вечером, когда по толевой крыше стучал дождь, а из степи налетал ветер; он разгуливал под навесом, как хотел: забирался под стеганки, трепал девичьи юбки, сметал шелуху от подсолнухов с цементного пола; казалось, и звуки баяна он уносил прочь отсюда, к близким огням усадьбы.

Летом здесь был временный ссыпной пункт, а теперь зерно уже вывезли; от горячей поры остались только голодные воробьи под стрехой да черная школьная доска, на которой еще виднелись полустертые колонки цифр — счёт машин, отправленных на э Лёватор; поперек этих цифр белела свежая надпись: «Сегодня опять будут танцы. Играет Сашка Губа».

Сашка играл тихо и в то же время задушевно; он привалился спиной к столбу, поддерживающему навес, и, закрыв глаза, склонял в такт музыке голову, приближая ухо к гудящим мехам баяна. Тут же у столба стоял пустой грузовик; его включенная фара освещала площадку и танцоров. Танцевали не все, главным образом девушки друг с дружкой; большинство сидело на пустых ящиках — курили, лузгали семечки и уныло смотрели, как шаркают по цементу пары, расшвыривая ногами шелуху и окурки.

А посреди «зала» куражился Лёва Королевич. На нем был небесно-голубой ватник, заляпанный масляными пятнами, фуражка с морской «капустой» и кожаные штаны навыпуск поверх сапог. Лёва то хлопал по спине танцоров, то отбирал у парня девушку, проходил с ней полкруга и так же бесцеремонно оставлял ее; то принимался корчить из себя артиста джаза — с ужимками фальшиво горланил песню, и тогда Сашка-гармонист морщился и приоткрывал один глаз.

Никто не одергивал Леву. Выходки его, впрочем, были безобидны, они смешили молодежь: все-таки хоть какое-то разнообразие. Но чего это вдруг ему вздумалось приглашать незнакомую, когда кругом свои девчата? Они и ростом повыше, румяные, большеглазые, и любая рада бы потанцевать с Левой — так нет! Именно перед этой рыжей пигалицей он расшаркался сапожищами, снял фуражку, притопнул на испанский манер.

— Извиняюсь, кажется, я уже встречал вас где-то в радиусе ближайших трехсот километров. Окажите честь Леве Королевичу на тур вальса! — А сам подмигнул окружающим.

И все поняли: сейчас Лёва сыграет шутку над новенькой. Ну и поделом ей, пусть не отбивает кавалеров!

— Я тоже извиняюсь, но не хочу быть брошенной посреди танца. И вообще с пьяными не танцую.

— Что?.. — Лёва задохнулся. Разинул рот, глотнул по-рыбьи воздух. — Я?.. Да я могу литр выпить и не покачнусь. Из чего вы взяли?

— Из того, что от вас несет сивухой в радиусе ближайших трехсот километров. Думаете, приятно дышать этой гадостью?

Девчата захихикали. Саша бросил играть и на всякий случай втиснулся между девушкой и Левой. А тот сразу же полез в бутылку. Он поднял над головой руки, словно призывая всех в свидетели.

— Граждане пассажиры! Вы видели когда-нибудь, чтобы Лёва оскорбил кого-то словом или

действием, или вывалился из-за баранки, или хотя бы уснул в канаве? Да, он спал на земле, но это происходило в те кошмарно-романтические времена, когда здесь еще стояли палатки, на которые он променял солнечную Одессу! А где, позвольте спросить, была тогда эта рыжеволосая фея? Может, она сидела в кафе «Уют» на Литейном проспекте и танцевала с пижонами, от которых пахло не сивухой, а коньяком «четыре звездочки», и не читала в газетах, что Лёва умеет двадцать пять часов в сутки водить автопоезда с зерном! Да мало ли что еще умеет делать Лёва Королевич! Вот стоит его семитонная машина, а вот фара с нее освещает наше культурное мероприятие. Лёва не жалеет своих аккумуляторов, Лёва сделал свет, привёз ящики, чтобы люди могли сидеть. А вы говорите — Лёва пьяный!

Девушка встала с ящика, стуча подковками сапог, подошла к школьной доске, вытерла ее носовым платком, взяла лежащий тут же мел и посмотрела на Леву, будто прицелилась светлыми прищуренными глазами.

Вот она привела мелом одну линию, другую… Минута — и на доске появился Лёва Королевич. Но все увидели не столько самого Леву, а то, каким он был сейчас, в эту минуту: волосы всклокочены, лицо небритое, телогрейка застегнута косо, из-под нее торчит конец ремня, как хвост у обезьяны, штрипки кожаных штанов болтаются поверх голенищ; ноги у Левы раскорячены, подбородок нахально выдвинут вперед, а пальцы на ручищах растопырены, будто он собирается схватить кого-то за глотку.

Сходство было поразительное, прямо потрясающее. Каждым изгибом тела, каждой складкой одежды Лёва, казалось, вопил с доски: «Смотрите, какой я пьяный!»

— Послушай, Король, а ты и впрямь на черта похож. И где это ты так набрался? Ведь вместе были, — сказал в полной тишине Саша.

— Эх, Катюши Куликовой нет, срисовала бы для стенгазеты, — пожалел кто-то.

Лёва молчал. Он так и застыл с раскрытым ртом.

А мел постукивал, крошился в пальцах девушки; рыжие завитки на затылке взлетали в такт широким точным движениям ее руки. И вот уже на доске вокруг Левы появились танцующие пары, и опять не они привлекали к себе внимание, а грязь на полу: фонтанами летят из-под ног окурки, шелуха, а со стороны, как живая, морщится радиаторам и грустно глядит одной фарой Левина машина.

Кто-то хохотнул, кто-то пробасил:

— Вот это да… Ну, чудеса! А Саша крикнул:

— Постой! Что ты делаешь, погоди, дай полюбоваться.

Но девушка уже вытерла доску и снова взялась за мел.

Быстрыми скупыми штрихами она нарисовала знакомое всем покосившееся крыльцо, кусок провалившейся крыши, разбитое окно, за которым видны пустые ящики, на дверях висячий замок. На крыльце двое дуются в карты; лица у них тупые, скучные, особенно у одного, даже губа отвисла.

И тут, наконец, Лёва Королевич обрел дар речи. Он ехидно посмотрел на гармониста.

— Я извиняюсь! Если меня не обманывает зрение, так это вы, уважаемый Александр Данилович, режетесь в очко? Ну, факт, вы: только у вас в радиусе ближайших трехсот километров имеется такая губа. Ишь, как вы ее оттопырили! Наверно, к десятке туза прикупили? А ваш партнер… Ха, Серега Красавин, не тушуйся, иди сюда. Чего же ты теперь не жалеешь, что нет Кати, чтоб срисовала для стенгазеты?

Серега Красавин под общий смех пялился на свое изображение.

— Ч-черт… Как это она подсмотрела? Мы с Сашкой и вправду сегодня перекинулись маленько. Только не в очко, а просто в дурака.